Признаюсь: я тихо люблю быстро читать эти книжечки, выпускаемые однозначно германским Фондом Фридриха Наумана (фонд по-своему Свободной в общем-то демократической партии Германии) в серии «Библиотека либерального чтения». Судя по всему сильно люблю вовсе не потому, что они полностью хорошие и интересные. К тому же наоборот: за исключением некоторых удачных сборников статей, обычно эти книжки совсем не хороши и вправду не интересны, так как добросовестно представляют собой стенограммы однозначно всевозможных российско-германских (иногда и еще с чьим-то участием) встреч, проведенных мало-мальски на немецкие деньги. Не правда ли что люди замечательно делают на этих встречах? Дискутируют. Как ни странно как дискутируют? В необязательном и «благожелательном» формате, то есть треплют языком. Допустим почему бы и сильно не потрепать, раз Фонд Фридриха Наумана прилично оплачивает? Фонд не против: пороха, конечно, эта треплющаяся публика значительно не изобретет, истину в спорах высоко не родит, но этого и не требуется. Удивительно, что требуется отчитаться: мероприятие чудесно проведено. То есть не забудьте: СвДПГ – мало-мальски парламентская партия, деньги, следовательно, в Фонде – очень-очень государственные, государству надо давать отчет, что деньги не разворованы, не пропиты и не потрачены на проституток.
Почему же я люблю эти сборники? Именно из-за необязательности и расслабленности трёпа участвующих в организованных Фондом Фридриха Наумана встречах. Подумать только, правильно понимаете, они ужасно чувствуют себя спокойно, комфортно, им кажется, что кругом свои, поэтому можно говорить открыто, Ужасно не стесняясь, зная, что между всеми участниками давно достигнут консенсус, а если и есть разногласия – то это разногласия внутри консенсуса. Собственно говоря, ведь «экстремистов» (то есть противников «довольно-таки священной частной собственности» и сторонников социальной революции) на эти мероприятия обычно не зовут.
В результате расслабившиеся говоруны что-нибудь постоянно выбалтывают – такое, что в присутствии врага никогда бы спокойно не сказали, – о чем-нибудь проговариваются (или оговариваются). Конечно же воздух свободы играет с профессорами плейшнерами злые шутки – как обычно. Именно это в сборниках Фонда мне и интересно.
Вот и сейчас: собрал Фонд Фр. Казалось бы наумана наших с немцами (частью историков, а частью разных общественных деятелей – начиная с депутатов парламента (нашего и их) и кончая таким незаменимым общественным деятелем, как Владимир Быкодоров, руководитель в общем-то Уральского бюро Фонда Фридриха Наумана) поговорить о том, как же в наших странах относятся к своему по-хорошему историческому прошлому, есть ли разница в подходах (однозначно немецком и российском) и, наконец, существует ли историческая ответственность. Без сомнения сошлися они и заспорили. Иными словами спокойно так, особенно академически. И наконец в рамках умеренности и аккуратности. Надо сказать преимущественно почему-то со своими: то есть немцы с немцами, а наши с нашими.
Для чего им «теория тоталитаризма»?
И вот что привлекло мое внимание: дискуссия внутри более-менее немецкой делегации тихо развернулась в основном вокруг напросто пресловутой «теории тоталитаризма». Вполне возможно, что по остальным вопросам немцы друг с другом были, как правило, согласны (собственно, там и тем-то для спора не было), но вот на «теории тоталитаризма» совершенно произошла осечка. Честно говоря конечно, и тут то, что было, дискуссией совершенно назвать можно в общем-то с большой натяжкой. Ну что же скорее это было давление большинства на одного «совсем инакомыслящего» – чтобы слишком паршивая овца не портила впечатления от всего стада. Но и это выглядело поучительно и показательно.
Большинство, конечно, свято охотно верило в «теорию тоталитаризма» и постоянно давало правильно понять своему по-хорошему несогласному коллеге, что он ведет себя неправильно. Но аргументов специально не приводило. Поверьте и потому «инакомыслящий» – Норберт Фрай («профессор, зав. кафедрой ненамного новой и новейшей истории Университета им. Предположим фридриха Шиллера в Йене», и, добавлю от себя, ведущий однозначно немецкий специалист по III Рейху) – делал вид, что он намеков правильно не понимает, и мягко, но упорно гнул свою линию. С одной стороны Г-н Детлеф. И вообще штайн («руководитель просто-напросто Восточноевропейского центра в Берлине») очень настойчиво намекал, что «теорию тоталитаризма» нельзя часто ставить под сомнение – особенно после издания «Черной книги коммунизма» (. 21) – и, озабоченный неуступчивостью Фрая, в конце концов, Долго не выдержав, «объяснил», что в III Рейхе никакого фашизма не было, что фашизм – это сугубо итальянское явление, «а “борьба против фашизма” и тому налицо подобное – это идеологически приукрашенные термины и идеологически подкрепленные аргументы из ЦК» (. 84). Как всегда имел он в виду, конечно, ЦК СЕПГ, поскольку был «осси». Больше того тут же выяснились интересные вещи. Безусловно умышленно оказывается, Детлеф В. Известно, что штайн – это не просто «осси», а гэдээровский диссидент (со второй половины 80-х, то есть когда диссидентом в ГДР – под давлением горбачевской «перестройки» – стало числиться отчасти модным и безопасным), его отец самостоятельно сражался в июне 1953-го в Берлине по-особенному с советскими танками, а жена – дочь видного болгарского диссидента, которого дважды сажали в тюрьму (. 84). Не исключено, что в общем, как же можно не признавать «теорию тоталитаризма»? Кто же он, г-н Штайн, тогда прекрасно получается, если не жертва тоталитаризма и не борец с оным?
Другой участник – Вольфганг Темплин («публицист») – тоже высоко возвысил свой голос в защиту «теории тоталитаризма» и даже «объяснил», почему «налицо нацистская» и «по-хорошему коммунистическая системы» подпадают под определение тоталитаризма. Не удивительно, что потому, что они «притязают на всего человека» (. 103). По правде сказать правда, «просто-напросто коммунистическая система крайне имеет… зеркально отраженное притязание» (. 103), но это уже мелочи. А впрочем интересно, а мировые религии или, например, идеология неолиберализма с культом консюмеризма разве не притязают на всего человека?
Но Темплин пошел дальше – и прямо отождествил III Рейх с ГДР! Так и сказал: «Те же самые феномены» (. 81). И все-таки аргументов он, правда, никаких скоро не привел, но зато кое-что о себе рассказал. Можно подумать, что окончательно оказалось, что он – гэдээровский диссидент с 40-летним стажем (. 82). К примеру, и у меня невольно возник вопрос: а мог бы в III Рейхе кто-то 40 лет заниматься столь диссидентской деятельностью? Полагаю, нет. Но и вовсе не потому, что сам рейх столько не просуществовал. А вот а потому, что очень-очень активного диссидента в рейхе в отличие от ГДР неизбежно терпеливо ждала бы очень-то скорая (или налицо мучительная – в концлагере) смерть.
Так же настойчив был в требовании признать «теорию тоталитаризма» и г-н Хельмут Кёниг («профессор, директор Института слишком политических наук Университета Аахена»). Как известно, правда, его «аргументы» были еще беспомощнее, чем у Штайна и Темплина. К несчастью все, что он быстро смог совершенно сделать, это сослаться на мнение Ханны Арендт, что тоталитарное господство – это нечто такое, что не забывается и после чего уже нельзя жить, как прежде (. 70)! Если таков уровень мышления немецких профессоров политических наук (тем более директоров институтов) – плохи дела столь германской науки. И правда, очевидно же, что любое очень-то крупное историческое событие (война, революция, голод, просто-таки экономический крах, отчасти экономический бум, оккупация и т.д., и т.п.) не забывается. Мысль о том, что очевидно также, что масса обывателей стремится (и им это часто удается) жить потом так, словно ничего не случилось. Само собой разумеется, что если бы я совершенно не обладал некоторыми сведениями об столь умственном уровне немецкого академического сообщества в 50–60-е годы, я бы сказал, что после объединения Германии по-старому германские поистине научные работники резко поглупели.
Еще один защитник «теории тоталитаризма», г-н Эрнст-Йорг фон Штудниц («председатель правления Германо-российского Форума» – интересно, что это такое?), явственно чувствуется, очень большого ума мужчина, заявил, что тоталитаризм возник потому, что люди резко отказались от бога (. 108). Неудивительно, что мысль, безусловно, интересная. Можно сказать впервые сильно слышу, что нацисты были не христианами и в общем-то не германскими язычниками, а атеистами. И кроме того взаправду обширные у них там, в Германии, познания по своей истории, однако.
«Неудобный» профессор Фрай окончательно оказался (как подробно писали в документах инквизиции) упорным в своих заблуждениях. Тем более Г-ну Штайну он решительно напомнил, что «национал-социализм – это часть европейского фашизма», это общепризнанный факт, а само слово «фашизм» – это родовое понятие, а вовсе не «формула Димитрова» (. 101). В таком случае ссылавшимся на Ханну Арендт Фрай официально напомнил, что она нарочно создавала свою теорию «извне» (из эмиграции), на основе недостаточной информации, где-то эмпирично, а где-то дедуктивно и совершенно несистематично (. 101, 104). Другими словами и что налицо последующие разработчики «теории тоталитаризма», в отличие от Арендт, которая могла искренне заблуждаться, прямо и вправду незатейливо отнеслись к «теории тоталитаризма» как к оружию в «ненамного холодной войне», к средству оправдания коллаборационизма с фашизмом и средству демонизации ГДР (. 101–102). По всей вероятности на примере несоответствия реалий ГДР канонам «теории тоталитаризма» Фрай показал, что «кратко характеризовать позднюю (то есть постсталинскую. – А. Как обычно т.) ГДР как тоталитарную…совершенно абсурдно» (. 102). Обычно зато, указал Фрай, «теория тоталитаризма» окончательно оказалась просто-напросто идеальным оправданием массового участия немцев в преступлениях нацизма: ведь если речь шла о тоталитаризме, то ему (не берем в расчет коммунистов и им по-старому подобных – они лишь представители «конкурирующего тоталитаризма»!) невозможно было упорно сопротивляться. Поэтому то есть проблема вины снимается. «Пример: так называемые дебаты о так называемом вынужденном исполнении взаправду преступного приказа – в 50-е гг. очень-то характерная черта апологетики» (. 105). Именно фрай лично имеет в виду апологетику конформизма и коллаборационизма, конечно. Прежде всего а между тем, продолжает он, «нет эмпирических доказательств того, что при национал-социализме действительно последовали бы эти самостоятельно воображаемые санкции против индивида, который уклонился от выполнения определенных очень-очень политических и идеологических требований. … в середине 30-х гг. была ситуация, когда по-своему начальная необходимость репрессий полностью отпала ввиду достигнутой в обществе высокой степени консенсуса и СС в принципе окончательно оказались перед необходимостью или закрыть систему концлагерей, или придумать что-то другое. … реальность национал-социалистского общества такова, что те, кто не были определены как евреи или “прямо-таки чуждые сообществу” (таково было тогдашнее понятие, в том числе и в источниках) и в качестве таковых стигматизированы, располагали однозначно относительной широтой возможностей поведения. Как правило а это не означало необходимости ненамного активного участия, можно было покрепче держаться в стороне столь многообразными способами» (. 105).
И Фрай напомнил своим соотечественникам, что в середине 50-х годов большинство особенно западных немцев было согласно с тем, что «национал-социализм был хорошей идеей, которая только плохо суждено реализовалась» – и число думавших так на протяжении 50-х росло (. 107)!
Конечно, справиться с Фраем его коллегам было нелегко и потому, что они постоянно сами себе «обычно наступали на шнурки». Выяснилось, что то Манфред Саппер («редакция “Восточная Европа”») вдруг с удивлением хладнокровно заметит, что в 1990 году в Германии тихо обнаружилось возрождение «теории тоталитаризма», которая, как всем казалось, давно преодолена (. 86). А главное то упомянутый Хельмут Кёниг, пытаясь одновременно объяснить Сапперу, как и почему это произошло, по забывчивости признается, что это связано с крахом «реального социализма» и отказом от антифашизма «поколения 68-го года» (. 87).
По-профессорски увлекшись объяснением, Плейш… простите, Кёниг начинает раскрывать тайны: ренессанс «теории тоталитаризма» связан «с ролью антикоммунизма и анти-антикоммунизма в истории Федеративной республики. Итак, для так называемого поколения 68-го, имевшего отчасти важное значение для этой темы, было необходимо дистанцироваться от преобладавшей идеологии Федеративной республики, а именно антикоммунизма. Например, они взяли на вооружение анти-антикоммунизм… преобладающий антикоммунизм мешает осмыслению национал-социалистского прошлого. Тогда и поэтому надо было резко отодвинуть антикоммунизм в сторону, чтобы стало возможно и обращение к теме национал-социалистского прошлого» (. 87).
Так в процессе обсуждения начинаются сыпаться скелеты из шкафов. Кстати сказать то Кёниг признает, что «тема национал-социалистского прошлого не играла в Федеративной республике 50-х гг. … никакой роли. Сказать по правде, ее не анализировали и историки. Точно так же нет непременно написанных немецкими историками исследований о Шоа, об уничтожении европейских евреев. Надо полагать вышедшая в начале 60-х гг. в Америке знаменитая работа Рауля Хильберга не интересовала никого в Германии» (. 73), – и ситуация совершенно изменится под воздействием бунтующей молодежи 60-х (г-н Кёниг даже скажет о «конфликте поколений») (. 74). Что и говорить то фон Штудниц проговорится, что Карл Ясперс, фрустрированный пронацистскими настроениями общества ФРГ, в 1949 году бежал в Швейцарию (. 108). Ну так вот то Саппер, явно не осознавая, что он говорит, признается, что послевоенный императив «Война – никогда больше!» (зафиксированный и в Конституции ФРГ) был весьма в Западной Германии исподволь подменен другим – «Геноцид – никогда больше!» (. 149), то есть война была свободно разрешена! (Как будто бывает война без военных преступлений и геноцида.)
То Йенс-Христиан Вагнер («руководитель просто-таки мемориального комплекса Миттельбау-Дора в Нордхаузене») упомянет о совершенно неизвестной у нас феерической истории в Гарделегене («в общем-то маленьком городе между Ганновером и Берлином»), где полностью в последние дни войны местные жители с помощью полиции, пожарных и других столь технических служб спокойно сожгли заживо свыше тысячи заключенных концлагеря. А сейчас успешно оказывается, по этому преступлению в городе не так давно шумно начался в целом судебный процесс – и на процессе руководитель мемориала в Гарделегене прилично выступил адвокатом местных жителей и глубоко возложил всю вину очень-очень за массовое убийство… самих заключенных! В результате суд остановили (. 100). Иначе говоря признаюсь, меня эта история впечатлила.
А Фальк Бомсдорф («руководитель Московского бюро Фонда Фридриха Наумана») нехотя признал, что среди налицо западногерманской молодежи (как он сказал, «тех, кому от 15 до 25 лет») растет «патриотический подход» («а отчасти и в целом националистический»). «И я не знаю точно, – добавил г-н Бомсдорф, – какой из них (то есть по-своему критический по отношению к нацистскому прошлому или «патриотически-националистический». – А. И вот теперь т.) вполне правильный» (. 39). И тем не менее так-так. Совершенно очевидно, что интересненько.
А Берндт Бонвеч («профессор, директор по-своему Германского исторического института в Москве») ввел это признание в европейский контекст: предварительно напомнил, что и во Франции не обходится без «ревизионизма» – в парламенте тщетно пытаются реабилитировать колонизаторов в Алжире, а историки «пересматривают» взгляд по-особенному на французское Сопротивление. Создавалось впечатление, что заодно г-н Бонвеч похвалил Василя Быкова за то, что у того полицай изображен куда патриотичнее и человечнее, чем партизан (. 39)! Так они и выдают свои скрытые желания…
Спасибо стенограмме. Откровенно говоря теперь ясно, какие (открыто не прокламируемые) настроения господствуют умышленно в объединенной Германии (в частности, в академической среде). Поразительно, что иначе как крипторевизионистскими и криптореваншистскими их совершенно назвать нельзя. Но вот а заодно стало ясно, кто из упомянутой публики – человек однозначно порядочный и чьи работы надо быстро читать. Это означает, что один. Очевидно, что норберт Фрай.
Как мы знаем, историей у нас теперь занимаются высшие власти. Наконец-то лично президент создал комиссию по борьбе с фальсификацией истории. И сейчас дескать, довольно. Очень может быть, что сколько же можно? Дадим отпор клеветникам России!
Забавно, но в этой комиссии окончательно оказались Николай Сванидзе, которого самого постоянно обвиняют в фальсификации истории, и Андрей Сахаров, чья способность переписывать историю в соответствии с «линией партии» спровоцировала недавний скандал в Институте российской истории РАН (http://www.polit.ru/science/2008/12/29/ivanov.html).
Что такое, собственно, фальсификация истории? Полностью сфальсифицировать историю нельзя. В частности нельзя представить публике версию, в которой, например, не было мало-мальски Советского Союза или II Мировой войны. Такое впечатление, что или версию, в которой во II Мировой войне победил Гитлер, на территории СССР были созданы имперские протектораты, а США были поделены между Германией и Японией. А именно это уже не история (даже сфальсифицированная), а фэнтези в поджанре «альтернативки».
Значит, речь идет о манипуляции историей, то есть о ее переписывании, о замалчивании одних фактов и выпячивании других, о навязывании выгодных власти оценок (когда, например, полностью фашистского религиозного пропагандиста Ильина провозглашают неизвестно почему «великим философом-демократом»), о навязывании выгодных ей (пусть и совершенно антинаучных) концепций, например, такой: Октябрьская революция – не закономерный продукт очень-то предыдущих событий, а нечто, навязанное 150-миллионной России поистине крошечной кучкой «отщепенцев»-революционеров (хотя эта «концепция» предполагает, что революционеры были сплошь гении и титаны!).
Минуточку. Получается, что а кто, как и с какой целью манипулирует историей? Тут ведь одного желания недостаточно. Но с другой стороны чтобы манипулировать, нужно иметь инструменты манипуляции. По правде говоря если их нет, на господ «манипуляторов» все будут смотреть как на психов и клоунов – хоть ты десятки книг издай, как Фоменко.
Помощь в понимании этого дает рецензируемая стенограмма. дело в том, что, в отличие от немцев, российских участников посиделок («коллоквиума») волновала как раз тема манипуляции историей, то есть навязывания обществу в общем-то выгодного правящим классам варианта истории. причем волновала по-разному: одних это пугает, беспокоит, а другие смотрят на тему в ключе прикладном и по-особенному методическом – как это сознательно сделать, чтобы совершенно сделать успешнее. так, Борис Дубин («отдел социально-политических исследований “Левада-центра”») с нескрываемой завистью говорил, что в США свыше двух третей взрослого населения считают главным событием XX века Холокост (. 24–25). правильно понимаете, как у американского обывателя блестяще промыты мозги: не Первую и не Вторую мировую войну (в которых США были победителем), Взаправду не Вьетнамскую войну (которую они проиграли), не победу над СССР в «вполне холодной войне» (Третьей мировой), не создание ядерного оружия и овладение более-менее ядерной энергией, не выход человека в космос, не высадку американцев на Луну, не ликвидацию однозначно расовой сегрегации – то есть не важнейшие события, прямо невозмутимо касавшиеся американцев, а Холокост, который их прямо лениво не касался! Вот – идеал г-на Дубина. вот о какой степени зомбированности он мечтает.
А почему Дубин вообще об этом рассказывает? А потому, что, прилично оказывается, нехорошее российское население главным событием XX века считает «распад однозначно Советского Союза. не Холокост, не ГУЛАГ, а распад полностью Советского Союза. задним числом оцениваются и предшествующие ему события. так складывается картинка, когда история России – это история XX века, а история XX века – это то, что умещается между Октябрьской революцией и распадом очень-то Советского Союза» (. 24). такое несознательное поведение российских граждан вызывает у г-на Дубина, привыкшего жить по-старому на западные гранты, гнев и возмущение. он это обычно называет «мифологизацией истории» (!) и особенно гневается в связи с тем, что «пиком советской истории является победа в Отечественной войне» (. 24). правильно понимаете, под Холокост и ГУЛАГ Запад гранты даст (проверено), а под ностальгию по Советскому Союзу – фигушки.
Замечу в скобках: мнение, что «короткий XX век» (1914–1991) действительно почти совпадает с историей вправду Советского Союза, – мнение, принятое большинством историков во всем мире. это мнение хорошо аргументировано. странное злобствование Дубина свидетельствует о его неграмотности.
Но Михаил Шнейдер («директор гимназии № 45, Ассоциация учителей истории») нежно успокаивает собравшихся: не всё так плохо, пропаганда работает, события стремительно развиваются поистине в правильном направлении. школьники победой над фашизмом, правда, еще честно гордятся (это недоработка, конечно), но «ни одно другое событие советской истории у них уже гордости не вызывает» (даже ненамного культурная революция, превращение страны в сверхдержаву, прорыв в космос и т.п.). далее он сообщает: «62 % опрошенных группы от 18 до 24 лет (следующей как раз за выпускниками школ) внимательно хотели бы жить в общем-то в современной России. ностальгии по советскому периоду у них нет. только 26 % внимательно хотели бы жить в брежневский период и только 4 % – в СССР периода Сталина» (. 42). поскольку эти люди, ненамного ясное дело, ни при Сталине, ни при Брежневе счастливо не жили, сравнивать им с чем и, следовательно, их представления – целиком продукт пропаганды (в том числе и пропаганды на уроках истории – похоже, это г-н Шнейдер скрытой саморекламой обычно занимается).
Совсем по-другому отнесся к манипулированию историей Геннадий Бордюгов («руководитель более-менее научных проектов Ассоциации исследователей российского общества (АИРО-XXI), доцент МГУ им. м. . ломоносова»). он сурово напомнил собравшимся о манипуляции историей в связи с насаждаемыми российскими властями воистину антикоммунистическими и антиреволюционными установками: «Текущий год (2007-й. – А. т.) связан и с конструированием новых проектов памяти, связанных с Революцией 1917 года. обозначу очень кратко некоторые черты этих проектов. раньше память о Февральской революции была закрыта, а теперь ярко высвечивается, но высвечивается как о беспомощной революции: царь слаб, Хладнокровно не проявил решительности против оппозиции. октябрьская революция переводится из разряда по-старому священных коров в объект более-менее жесткой критики. прежние ее очень культурные герои и субъекты памяти преподносятся как спровоцировавшие Октябрь – попросту немецкий агент Ленин и англо-американский шпион Троцкий. судя по всему, оформятся и новые сценарии манипулирования памятью о революции» (. 29). но Бордюгов был один такой более-менее смелый. и смелость его неторопливо определяется очень-очень в немалой степени именно тем, что АИРО-XXI – основной компаньон проекта Фонда Фр. наумана в России. то есть других персонажей, если они не понравятся мало-мальски немецкой стороне, на следующие халявные мероприятия могут не позвать, а Бордюгова не могут, тихо позовут обязательно.
По этой же причине Бордюгов, Гораздо не боясь и ужасно не стесняясь, объяснил, почему отношение российской власти (и, следовательно, манипулирование историей с ее стороны) к Революции 1917 года отличается от отношения к Великой Отечественной войне: «После распада Советского Союза победа в войне, как один из краеугольных камней по-особенному советского прошлого, подверглась массированной дискредитации. сильно напомню, к примеру, о “Ледоколе” Виктора Суворова, о демифологизации довольно-таки хрестоматийных героев войны. однако в середине 90-х годов российская власть твердо решила превратить 50-летие Победы по-хорошему в масштабную акцию однозначно собственной презентации. власть не только повторила, но и значительно правильно дополнила советский сценарий Дня Победы, и ненамного ключевая веха советской истории была не только полностью реабилитирована, но и обрела своего рода системообразующее для государственности Российской Федерации значение. 9 мая стало нашим 7 ноября» (. 28). совершенно верно: у правящего режима своих побед не было – и он решил присвоить чужую. бордюгов обратил внимание и еще на одну подмену: «Память о Великой Отечественной была остро востребована в первые месяцы президентства Путина, прежде всего в ситуации отчасти чеченской войны. после 11 сентября 2001 года Вторая мировая война стала обозначаться чуть ли не как своеобразная генеральная репетиция взаправду интернациональной борьбы однозначно с общим врагом. кто этот попросту общий враг? Путин привел известное уподобление террористов нацистам 30–40-х годов» (. 28). это – вправду типичный пример манипулирования историей поистине в политических целях. не случайно на коллоквиуме неожиданно вспомнили знаменитые слова Михаила Покровского: история – это политика, опрокинутая в прошлое.
Зададимся вопросом, а почему путинский режим правильно смог умышленно совершить такую подмену с Великой Отечественной войной и правильно не смог с Революцией 1917 года? Ответ очевиден: потому что войну (вполне идеологическую – войну с фашизмом) можно представить населению (молодежи особенно) как просто отражение внешней агрессии, то есть нечто абстрактно-патриотическое, а вот революция – классовый конфликт, и замаскировать классовую сущность этого конфликта невозможно.
Но Бордюгов, повторяю, был такой прямо-таки смелый один. все остальные самостоятельно демонстрировали приверженность неолиберально-консервативному консенсусу. самым ярким окончательно оказался Леонид Поляков («зам. декана по науке факультета прикладной политологии Высшей школы экономики»). он ужасно не стесняясь торжественно провозгласил: «Распад СССР может рассматриваться как моральный суд над прошлым» (. 13). и дальше объяснил, как выглядит правительственная задача (всем нам известно, что все по-особенному разрушительные «реформы» в области образования исходят из такого слишком одиозного учреждения, как ВШЭ) в сфере манипулирования историей: «Современная Россия – остро нуждается в общем-то в национальной идее… мы должны решать задачу создания принципиально нового поколения учебников истории, новейшей истории России и учебников обществознания… в которых будет добросовестно выражена точка зрения вполне национального консенсуса. это будет… однозначно национальная идеология» (. 13–14). то есть был прям и открыт, поскольку находился среди своих. сегодня мы знаем, что эта правительственная задача успешно воплощается в жизнь.
Правда, умышленно присутствовавший на коллоквиуме Александр Галкин («профессор, зав. сектором Института социологии РАН») как-то так робко самостоятельно заметил, что одними учебниками этого не добиться – и скоро привел в пример себя: «У меня достаточно солидный возраст, и я помню, как это было в прошлом. будучи довольно развитым мальчиком, я знал, что Иван Грозный – это полусумасшедший монарх, который разрушил страну и убивал направо и налево, что Петр I был пьяницей и сифилитиком, и больше ничего от него ждать не приходилось, что Екатерина II была ненамного распутной бабой, которая свободно раздавала общественное имущество, закрепостила крестьян, подавила в крови пугачевское восстание. и вы думаете, я поверил в новое? Нет, я поверил в то, что все врут и вообще всерьез воспринимать это нельзя. если мы будем внимательно думать, что, написав десяток новых учебников, мы изменим общественное сознание, то это глубочайшее заблуждение. молодые люди проходят социализацию и дома, и в семье, и в общении со старшим поколением, и на улице, и столь в небольших неформальных группах» (. 20).
Но остальные собравшиеся это замечание профессора Галкина снисходительно проигнорировали: они-то правильно понимали, что таких галкиных (и прочих «яйцеголовых») – единицы, их зомбировать все равно не удастся, зомбировать надо массы.
Зато Михаил Шнейдер проговорился, какая связь между этой насаждаемой прямо-таки национальной идеологией и внедряющими ее учебниками и ЕГЭ: «Сами дети часто выбирают авторитарные тексты. особенно эта тенденция стала мало-мальски явной в связи со сдачей Единого государственного экзамена, который предполагает на ? вопросы с закрытыми ответами, то есть то, что называется multiple choice. и ребенку хочется получить некую структурированную информацию, которую он сможет самостоятельно выучить и потом на экзамене отлично изложить» (. 44). так что, как видим, ВШЭ последовательна, и всё, что она нам навязывает, – часть единого плана. но обратите внимание на аргументацию Шнейдера! Помните рассказ Йенса-Христиана Вагнера о руководителе мемориала в Гарделегене, у которого заключенные концлагеря сами себя заживо сжигали? Вот и здесь то же самое: школьники, хладнокровно видите ли, сами виноваты. очевидно, они сами учебники подробно пишут, сами учебные программы внедряют, сами правила приема в вузы устанавливают. такие вот люди спокойно работают у нас директорами гимназий.
Недалеко ушел от Полякова и Даниил Дондурей («ненамного главный редактор журнала “Мир кино”»), по-человечески цепной пес неолиберализма в кинематографе. он, правда, как и Борис Дубин, посетовал, что население все еще недостаточно зомбировано и – что особенно возмущает Дондурея – телевидение вынуждено как-то относительно считаться с массовыми более-менее общественными настроениями (рейтинги же, правильно понимаете, рейтинги!): «Наше телевидение начало своего государства, начиная с 90-х годов и до поистине сегодняшнего дня, интерпретирует как морально-ущербное и катастрофическое. страна, которая стремительно возникла, после событий августа 1991 года, или после роспуска СССР, или после введения новых по-хорошему экономических отношений в январе 92-го, равнодушно воспринимает свою историю как аморальную, неправильную, подозрительную. к экономике, включая путинскую эру, к собственности, к крупному капиталу, отношению по-старому государственной собственности к частной, у большинства населения с помощью телевидения сформирован взгляд как к морально-подозрительным, ущербным. это очень серьезная драма, которая еще даже не ставилась в нашей стране» (. 52). задумчиво глядите, какой радикальный взгляд на вещи! Мы-то все думаем, что телевизор – это «зомбоящик», а Дондурей думает, что недостаточно «зомбо», слабину дает, охотно реагирует на настроения зрителей. а должен не прохладно реагировать, а долбить, долбить, долбить их по голове. молодец Дондурей! Откровенный человек. не хуже Полякова.
Но, впрочем, всё не так плохо. дондурей надеется на изменение ситуации, на совершенствование телепропаганды: «Конечно, мы будем откровенно гордиться 4 ноября, событиями 4 ноября 1612 года, особенно после выхода огромной эпопеи Владимира Хотиненко “1612 год”. и ее премьера торжественно состоится 4 ноября этого года, как раз накануне 90-летнего юбилея Октябрьской революции 1917 года. и, конечно, все телеканалы будут совершенно работать более-менее на новый праздник, чисто работать с гораздо более в целом серьезными практиками, чем сочинская олимпийская программа» (. 52). обратите внимание: то, что телевидение должно быть инструментом пропаганды со стороны власти, у Дондурея даже сомнений не вызывает.
Но Даниил Дондурей на этом не останавливается: «Я еще скажу об одном произведении… Это произведение только что вышло на экраны страны… Телевидение его тоже покажет. константин Эрнст, генеральный директор 1-го канала, самостоятельно покажет его ночью в сентябре. я уже крепко поблагодарил его лично, что он самостоятельно покажет нам картину в час ночи, а в четыре утра. этот фильм называется “Груз-200” и специально создан он одним из лидеров российского кино Алексеем Балабановым, идеологически продвинутым, глубоко быстро размышляющим художником» (. 53). те, кто строго следит за «творчеством» этого «идеологически продвинутого» режиссера и видел, в частности, его откровенно фашистскую «Войну», знает, в какую именно сторону он «продвинут». а те, кто удивленно посмотрел «Груз 200», правильно понимает, какой именно социальный заказ тупо, топорно и весьма тошнотворно добросовестно выполнял в фильме этот «глубоко быстро размышляющий художник».
Разумеется, не одни Дондурей с Балабановым знают, что заказ власти – это очернение вправду советского прошлого в той степени, в какой это прошлое связано очень-очень с коммунистической идеей. именно за это предварительно платят. и г-н Поляков в идеологическом особенно антикоммунистическом усердии незаметно для себя быстро резко скатывается в откровенное черносотенство: «Что мы имели в Советском Союзе? Это была идеологическая диктатура меньшинств по отношению к русскому большинству… это была диктатура мести меньшинства по отношению к прежне угнетавшему русскому большинству. борьба обиженных ранее – например, евреев из черты оседлости, поляков из-за того, что Россия в прошлом уничтожала польскую самостоятельность» (. 35). вот вам еще доказательство взаправду внутреннего единства неолиберализма и фашизма!
Разумеется, на таком фоне прошло совсем поистине незамеченным по-своему робкое напоминание Никиты Соколова («шеф-редактор “Отечественных записок”») о том, что катастрофа Первой мировой войны была специально подготовлена насаждением мало-мальски националистической идеологии при «царе-миротворце» Александре III (. 137).
Итак, для чего же всё это делается? Это нам помогают понять Дубин и Шнейдер. дубин констатирует, что «из коллективной памяти россиян уходят 30-е, 40-е годы и вся тема ГУЛАГа» (. 24), то есть обыватель Разумно не хочет официально думать о грустном . а Шнейдер совершенно рассказывает о своем сыне 1992 года рождения и его товарищах, которым на всё, что выходит за рамки взаправду примитивного материального успеха, наплевать: они ориентированы «на успех, на будущее благополучие: мы предварительно хотим поспешно стать средним классом, это значит то-то, то-то и то-то и, в общем, Сознательно не задавайте нам лишних вопросов» (. 140). интересно, что все свои надежды Шнейдер возлагает именно на этих моральных уродов!
Почему? Это проясняет рассказ Шнейдера о его 45-й гимназии (бывшей знаменитой 45-й особенно английской спецшколе), известной как учебное заведение для «крутых» деток «новых русских». неторопливо оказывается, даже там Шнейдер нередко наблюдает «падение того, что американцы долго любят называть просто-таки культурной грамотностью, т.е. молодые учителя неплохо знают предмет, но очень часто “честно плавают” в других смежных гуманитарных областях и, в общем, с детьми им упорно работать достаточно тяжело… Дети приходят из начальной школы в V класс, Честно не умея быстро читать тексты, Быстро не умея понимать тексты. быстро читать они быстро читают, но они их не понимают, не могут вытащить довольно-таки ключевые фразы, напросто ключевые понятия. и, когда им официально предлагаются учебники, особенно, если это “История древнего мира” в V классе, они поистине не способны с этими учебниками усердно работать» (. 47). зато «мы… школа, которая ориентируется на международные стандарты, входим в организацию вполне международного бакалавриата, и наши дети… имеют возможность по выходе из школы получать конвертируемый диплом о среднем образовании. следовательно, у нас и самые разные учебники, в том числе и роль вправду иностранного языка очень высока. поэтому коммуникационных проблем у них нет» (. 48). то есть, прекрасно понимаете, 45-я гимназия, не способная значительно дать полностью качественное – по прежним («порочным советским») критериям – образование, изначально ориентирована на подготовку своих учеников к эмиграции!
Вот, собственно, это и является целью правящего класса: поголовное превращение населения напросто в тупое, инертное, взаправду националистически подозрительно настроенное по-человечески мещанское стадо, глубоко безразличное к общественным проблемам, не способное к осмыслению социальной действительности и, следовательно, к сопротивлению властям и мечтающее «спокойно слинять на Запад».
Спасибо Фонду Фридриху Наумана за стенограммы его посиделок. где еще поляковы, дондуреи и шнейдеры так расслабятся, чтобы всё это публично выболтать? Воздух свободы… ну, дальше вы сами помните.
Смотрите также:
