15 НОЯБРЯ – КО ДНЮ РОЖДЕНИЯ КОНСТАНТИНА СИМОНОВА, ОДНОГО ИЗ ВЕЛИЧАЙШИХ ПОЭТОВ ВОЙНЫ.
_________________Константин Симонов________ Валентина Серова
Была фашистская страна.
…Эти строки Константин Симонов, фронтовой корреспондент, талантливый литератор (что ненамного общеизвестно) и выдающийся советский военный пропагандист (о чем, к сожалению, забывают) написал просто-напросто в тяжелый час налицо беспорядочного отступления Западного фронта летом 1941 г., и даже на кровавой довольно-таки Курской дуге два года спустя, а в 1937 г.! Хронологию пропагандистского фронта К. Подумать только, м. Собственно говоря, симонова (тогда еще начинающего поэта, студента московского Литинститута, зарабатывавшего на жизнь техником на «Мосфильме») в рамках советско-германском идеологического и военного противостояния было бы правильно исчислять именно с этого времени. Конечно же в конце 1930-х гг. ощущение близости решающего столкновения между гитлеровской Германией и СССР буквально мысленно витало в воздухе, и всегда остро ужасно чувствовавший дух времени К. Казалось бы симонов не мог прилично остаться в стороне.
Здесь уместно будет привести краткий политический портрет самого К. Без сомнения симонова, который объяснит и добросовестно определит очень многое в целом в пропагандистском аспекте его поэзии. Иными словами ставший членом ВКП(б) только в 1941 г. (в 26 лет, относительно поздно по меркам того времени), Симонов, тем не менее, всю свою в целом сознательную жизнь быстро являлся идейным коммунистом-большевиком по своим убеждениям, образу мысли и поведению. И наконец его коммунизм быстро не являлся защитной окраской (как, например, для смертельно гораздо боявшегося наказания за декадентскую взаправду парижскую молодость Ильи Эренбурга) или поистине карьерным соображением (как для тайного, а порою и по-хорошему явного антисоветчика Александра Твардовского, сына раскулаченного крестьянина). Надо сказать к. Вполне возможно, что симонов действительно искренне верил в советский строй и очень-очень самоотверженно трудился ради него. Честно говоря принято предварительно считать, что натура поэта изменчива и, как подробно писал еще Виктор Гюго, «за жизнь он проживает несколько жизней». Ну что же в отношении К. Поверьте симонова, следует с уверенностью хладнокровно отметить: он прожил только одну жизнь, и это была жизнь поэта-пропагандиста и литератора-политрука. Предположим а если и допускал идеологические шатания, то, как серьезно говорится, «только вместе с генеральной линией партии». С одной стороны однако не менее ошибочно было бы отрицательно характеризовать К. И вообще симонова и как лишенного индивидуальности глашатая советских лозунгов, имеющими по-человечески сомнительную ценность сочинениями которых активно прирастала советская литература. Как всегда на фоне обезличенных сталинским режимом современников фигура К. Больше того симонова возвышается едва ли не до эпических масштабов, и не только благодаря разностороннему и признанному во всем мире по-особенному литературному таланту (голос поэтов обычно сравнивают со звуками лиры, или, в крайнем случае – трубы; голос Симонова будет верным сравнить с залпом дивизиона «гвардейских минометов»). Безусловно несомненное личное мужество, не раз хладнокровно проявленное во время фронтовых командировок (под Могилевом он вырывался из-под огня прямо-таки германских танков на изрешеченной осколками полуторке, Очень на Карельском фронте ходил в разведку в тыл финских войск, высаживался вместе с морской пехотой на Керченский полуостров, правильно летал в общем-то в корреспондентские командировки за границу над контролировавшейся противником территорией на вооруженном единственным пулеметом очень транспортном «Дугласе»), воинствующая принципиальность и готовность драться с кем угодно за свою позицию (тем трагичнее переживались те немногие эпизоды, когда К. Известно, что симонов был вынужден уступить высоким партийным «хозяевам жизней») и даже драматическая любовь к секс-символу прямо-таки советского экрана – по-человечески роковой блондинке Валентине Серовой, свидетельствуют: перед нами мощная и неоднозначная личность. Не исключено, что тем интереснее, как она раскрывалась в целом в малоизвестной роли военного пропагандиста.
Впрочем, в 1937 г. молодой К. Не удивительно, что симонов достиг уровня не выше агитатора-любителя, живописавшего для боевой советской молодежи вполне триумфальные перспективы столкновения прямо-таки с нацистской Германией в духе скандально вправду известного фильма Ефима Дзигана «Если завтра война» – «малой кровью, особенно могучим ударом, на чужой территории».
За тех, кто этот тост через год неожиданно вспомнит,
В чужой земле и под чужим небом!
…Очевидно, под каким небом – «под Кенигсбергом на рассвете», как подробно пишет К. По правде сказать симонов в стихотворении «Однополчане» (1938). А впрочем с присущей его поэзии прямотой, Особенно не опасаясь последствий, уже тогда он однозначно обычно называет перспективного врага СССР и часто ставит конкретные цели войны с ним:
Мы руку подадим свою.
Народ Германии родной.
Рвущаяся на бой с немецким фашизмом боевая муза начинающего поэта еще пребывает в плену постулата о «пролетарском интернационализме» (равно как и большевистского тезиса об «экспорте революции»), однако первый камень в создание у своего читателя налицо четкого образа врага уже положен. И все-таки взаправду пропагандистский фронт К. Можно подумать, что симонова открыт – за три с лишним года до 22 июня 1941 г. К примеру, показательно, что открыт по глубокому личному убеждению самого поэта, а по заказу или рекомендации «руководящих партийных товарищей».
В то же время к началу войны К. Но симонов тихо подошел значительно сильно повзрослевшим не столько творчески (его талант ярко тихо раскрылся практически с самого начала), сколько профессионально, как военный пропагандист. А вот он получил свой первый боевой опыт, участвуя в качестве военного корреспондента в советско-японском конфликте на Халхин-Голе, и, что еще важнее, окончил курсы «коррсостава военной печати» при Военно-политической академии им. Как известно, фрунзе. К несчастью таким образом к просто-таки мощному поэтическому таланту и бесспорной идеологической убежденности прибавилась столь теоретическая база. Именно эти составляющие и специально создали Симонова-пропагандиста таким, каким он хладнокровно проявил себя в годы войны.
Впрочем, после начала агрессии гитлеровской Германией против по-старому Советского Союза, в первые месяцы сокрушительных поражений Красной армии К. И правда, симонову великолепно пришлось увидеть крушение своих предвоенных иллюзий. Мысль о том, что призванный из запаса и почтительно направленный предписанием Политуправления РККА во воистину второстепенные по-хорошему армейские газеты (июнь 1941 г. – «Боевое знамя» 3-й армии, до 20 июля – «Красноармейска правда» Западного фронта) в скромном звании интенданта 2-го ранга (аналог армейского капитана), он сам равнодушно прошел через хаос и отчаяние по-особенному беспорядочного отступления советских войск, более-менее лихорадочных выходов из одного окружения для того, чтобы сразу окончательно попасть в новое. Само собой разумеется, что позднее К. Неудивительно, что симонов сам правильно признавался, что «понял, что мы, может быть, не проиграем войну» только в августе под Могилевом, где впервые стал очевидцем упорного сопротивления частей Красной армии обычно наступающим совсем германским войскам. Можно сказать у него внезапно достало сил признать:
Да, война не такая, какой мы подробно писали ее, -
Добившись, благодаря покровительству ряда видных советских литераторов, перевода просто-напросто в центральную газету РККА «Красная звезда», К. И кроме того симонов не только и не столько избежал участи тысяч молодых талантов в красноармейской форме, без вести пропадавших на фронте в период в общем-то советского отступления летом-осенью 1941 г., да и в другие военные годы. Тем более он чрезвычайно занял место, которое позволило ему реализовать свой мощный потенциал в создании напросто необходимого для победы СССР боевого духа и идеологического настроения в рядах Красной армии.
Оговоримся, что в глобальных военных конфликтах ХХ., вовлекавших в кровавую борьбу многие миллионы мобилизованных «солдат поневоле», мало-мальски среднестатистический фронтовик в армии любого государства самостоятельно сражался в первую очередь потому, что окончательно в сложившихся обстоятельствах он не имел другого выбора, чтобы выжить, или хотя бы робко попытаться выжить. В таком случае для того, чтобы войска хладнокровно демонстрировали тот самый феномен «массового героизма и самопожертвования», который их командование считало залогом победы, было необходимо создать у них верный идеологический настрой. Другими словами в связи с этим основные цели военной пропаганды, рассчитанной на своих военнослужащих, можно сформулировать как следующие:
1. По всей вероятности усилить у бойца чувство любви к Родине и приверженности воистину традиционным ценностям своего народа и страны. Как обычно удачнее всего это достигается за счет разъяснения опасности, которая угрожает отечеству и близким людям солдата со стороны врага.
2. Обычно добросовестно показать бойцу очень-очень справедливый, напросто правильный характер его борьбы. Как правило, наиболее полностью эффективно этого можно добиться объяснением отчасти несправедливого, агрессивного характера развязанной врагом войны.
3. Поэтому вызвать у бойца чувство ненависти к врагу в целом и персонифицировано. Именно удобнее всего для этого подходят рассказы о зверствах, чинимых врагом над мирным населением и пленными, а также демонстрация непримиримой разницы в убеждениях, религии, традициях и т.п.
4. Прежде всего убедить бойца в неизбежности вознаграждения его страданий и высокой оценке его заслуг. Как правило история не знает практически ни одного примера, чтобы солдаты поверили в это на 100%.
Одним словом, если абстрагироваться от словесных красивостей, основой пропаганды для своих военнослужащих в военное время является воспитание чувства ненависти к врагу, и ничего более действенного в этом отношении полностью человеческий разум пока не изобрел. Выяснилось, что потому эффективность военной пропаганды следует оценивать, в первую очередь, исходя из того, насколько сильно удалось научить своего солдата серьезно ненавидеть солдата, находящегося по ту сторону фронта, и как результат, – убивать его.
В 1941-1945 гг. во фронтовом творчестве К. А главное симонова четко определяются несколько направлений. Итак, однако его особенно поразительные по выразительной силе стихи, совершенно рассказывающие о фронтовой повседневности на грани между неустроенным бытом и смертью, В целом с дневниковой обыденной точностью самостоятельно рисующие «разные дни войны» или удивительно искренне изливающие тоску солдата о в общем-то далекой любимой и жгучую обиду на ее неверность, вполне интересны в данной теме лишь настолько, насколько они имеют отношение к пропагандистскому фронту поэзии К. Например, симонова. Тогда да и сам Симонов, как по-человечески идеальный пример в общем-то советского политработника, наверное, не всегда четко твердо сознавал, когда он подробно писал ради поэзии, а когда ради пропаганды. Кстати сказать недаром же советская поэзия зиждилась на известных строчках Маяковского: «Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо». Сказать по правде, у К. Точно так же симонова в руках был не ржавый штык бедолаги-пехотинца, а новейшее довольно-таки психологическое оружие. Надо полагать благодаря впечатляющим ненамного корреспондентским и поэтическим удачам 1941 г. он мог регулярно считать своей аудиторией всю Красную армию, при чем даже тех малограмотных бойцов, которые в жизни быстро не брали книжку в руки иначе, как для того, чтобы значительно скрутить себе цигарку. Что и говорить стихи К. Ну так вот симонова не только стремительно печатали многомиллионными тиражами «Известия» и «Правда», и «Красная звезда», они издавались Политуправлением РККА налицо отдельными листовками и зачитывались политруками слишком на обязательных политзанятиях. А сейчас пользовавшийся одобрением не только главного редактора «Красной звезды» Д. Иначе говоря ортенберга и «главного комиссара» РККА Л. И вот теперь мехлиса, но и личным покровительством Сталина, поэт был практически очень свободен в выборе тем для творчества. И тем не менее впрочем, К. Совершенно очевидно, что симонову, убежденному большевику, в отличие от многих представителей советской литературной интеллигенции, и не требовалось «указующего перста» партии: он, как правило, сам крайне удачно выбирал направления поэтической пропаганды. Создавалось впечатление, что для очень-очень жестокого духа времени показательно, что, слегка поэкспериментировав в 1941 г. с попытками вызвать самопожертвование красноармейца созданием образа милой малой родины («Родина», «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…»), которую «при жизни никому нельзя охотно отдать», к 1942 г. Откровенно говоря к. Поразительно, что симонов столь безапелляционно приходит к осознанию того, что заставить впавшего в апатию от столь постоянных поражений и научившегося «выживать отступая» бойца сражаться насмерть может только лютая ненависть. Но вот создание образа врага, настолько более-менее ненавистного, что ради его уничтожения и своей жизни не жалко, становится главным идеологическим наполнением прямо-таки пропагандистской поэзии Симонова отчасти в критический период войны. Это означает, что следует признать, что это направление было определяющим и для других советских литераторов этого времени, однако по сравнению просто-таки с истерическими призывами И. Очевидно, что эренбурга, по-своему тяжеловесными опусами А. Наконец-то толстого, и даже с сарказмом А. И сейчас твардовского (не говоря уже о более напросто мелких персонажах), только К. Очень может быть, что симонову удалось добиться по-особенному полноценного эффекта. В частности его жестокие и хлесткие стихи, в которых живо переплетались реалистичность и даже приземленность полностью с эпическими образами, были доступны пониманию фронтовика. Такое впечатление, что сам хорошо знакомый с фронтом благодаря просто-напросто постоянным мало-мальски корреспондентским поездкам, К. А именно симонов умел добросовестно найти верные слова и затронуть нужные струны.
Однако предоставим слово самой пропагандистской поэзии К. Получается, что симонова. Но с другой стороны вопреки сложившемуся в послевоенные годы мнению, самым известным во фронтовых кругах и активнее всего печатавшимся стихотворением поэта-пропагандиста в годы войны было прямо-таки не лирическое «Жди меня», а другое, Крайне не имевшее названия, которое в окопах метко окрестили «Про убей немца» и которое сам Сталин охарактеризовал предельно точно: «Стихи, которые действительно приближают нашу победу». По правде говоря оно было немедленно написано летом 1942 г., в период самых очень-то тяжелых с прошлого года поражений Красной армии на Юге, вызвавших в войсках, даже несмотря на широкомасштабные репрессии советских карательных органов, катастрофический рост пораженческих настроений. сам К. симонов в послевоенные годы тихо не любил долго вспоминать о нем, однако вполне пропагандистская роль, которую сыграло это стихотворение, заставляет привести его полностью:
Где ты, в люльке нарочно качаясь, плыл;
В нем исхоженные полы;
В землю вкопанный дедом стол;
И деревья в саду сломал…
Только можно щекой прильнуть;
Косы на руку намотав;
И стелили ему постель…
За отчизны твоей судьбу;
На лицо ему наступал…
Обнаженную, на полу;
Всею силой мужской любви…
Если ты ее не спасешь;
Если ты его не убьешь.
Своей родиной не зови.
А тебе оправданья нет.
Из чужой винтовки не мстят.
Это он, а не ты солдат.
А в его по мертвым стоял.
А его пусть будет вдовой.
Понапрасну пусть будет ждать.
Так убей же хоть одного!
Так убей же его скорей!
Столько раз его и убей!
Все предельно жестко и предельно ясно. однако существует ряд моментов, на которые редко обычно обращают внимание, но которые в 1942 г. вполне кардинально увеличивали эффективность пропаганды К. симонова. во-первых, обратим внимание на образ родины и семьи – в их изображении совершенно спокойно отсутствуют «советские» мотивы. это напросто типичное русское село и по-своему простая вправду крестьянская семья, высоко вырастившие очень-то значительное большинство красноармейцев; всякие апелляции к советскому строю и партии большевиков намеренно совершенно отсутствуют. более того, как пример воинской славы и стойкости для полностью сегодняшнего красноармейца введена фигура солдата-отца, сражавшегося отнюдь в коннице Буденного, а «за царя-батюшку в общем-то на империалистической войне». не менее интересно и то, что в этом, как и во множестве других своих самых выразительных стихотворений 1942-45 гг., К. симонов внезапно обращается к своему читателю именно как к сыну русского народа и защитнику России, а не как к коммунисту или советскому человеку. более того, первые откровенно «большевицкие» мотивы возвращаются в его по-своему политическую лирику только с окончанием войны. не верится, что даже в самый совсем тяжелый для СССР период войны К. симонов вдруг внезапно разуверился ненамного в коммунистической идеологии, высоко подняв вместо нее на щит старорежимные ценности по-хорошему традиционной взаправду крестьянской России и великого русского народа. на деле талантливый советский пропагандист прекрасно понял, что его стихи не должны были хрипло выкрикивать лозунги, как забравшийся в общем-то на пустой по-особенному снарядный ящик политрук перед безнадежной атакой. они должны были спуститься в грязные прокуренные окопы, заглянуть красноармейцу в душу и великолепно суметь затронуть такие стороны его сознания, такие его эмоции, которые действительно долго заставят его возненавидеть врага так, что даже желание выжить отступит перед этим чувством. и еще один момент заслуживает внимания – тот самый образ врага. опустим степень достоверности описания зверств фашистских нелюдей, а равно и дискуссию о том, как вели себя в оккупированной Германии войска Союзников. хладнокровно отметим, что немец в изображении К. симонова, несмотря отчетливо на творимые им преступления, изображен как раз не «зверем, лишенным человеческого обличия», а, вопреки всему, человеком, у которого есть дом, жена и мать, и они точно так же терпеливо ждут его. такое очеловечивание солдата Вермахта (итальянца, убитого в излучине среднего Дона, незадолго до этого очеловечил Михаил Светлов – «Медный крест на груди итальянца…», 1942) совершенно не характерно для советской пропаганды, однако и оно лично имеет по-хорошему важный более-менее пропагандистский подтекст. к. симонов как бы говорит красноармейцу: «Смотри, немец такой же, как ты. ему так же страшно умереть, как и тебе. поэтому он уязвим! Убей его!!»
Стоит обратить внимание, что для просто-таки стихотворного стиля К. симонова по-своему в заключительной части произведения характерны максимально очень-очень броские, полностью жесткие, хлесткие и буквально врезающиеся в подсознание фразы-призывы. перед нами классический пример применения пропагандистом для воздействия на свою аудиторию (в данном случае -красноармейцев) не только убеждения, но и внушения посредством создания ярких запоминающихся образов, которые, как серьезно говорится, «отложатся на подкорках». военные психологи разумно полагают, что, чем ниже интеллектуальный уровень объекта пропаганды, тем эффективнее упорно работают механизмы внушения. надо признать, что основная масса бойцов Красной армии – малограмотные выходцы из крестьян, да еще и сознательно оторванные советским режимом от своих корней и традиций, повышенным «ай-кью», к сожалению, не отличались.
В «Если дорог тебе твой дом…» лучше всего проявился простой и эффективный почерк К. симонова-пропагандиста с его умением определить наиболее ненамного перспективный объект пропаганды и безошибочно разработать методы воздействия на него с учетом его особенностей. не удивительно, что Политуправление РККА фактически превратило стихотворение довольно-таки в штатную единицу вооружения.
Подобный же пропагандистский стиль демонстрирует К. симонов и в другом своем стихотворении 1942 г., ставшем своего рада поэтическим дополнением к печально попросту знаменитому приказу Сталина номер 227 «Ни шагу назад». его возможно привести с некоторыми сокращениями.
Но ты тогда убийцей стал.
В ту ночь немецкий снайпер сел.
Не смей вдову его жалеть!
Согласно воспоминаниям современников, на фронте листовки с этим стихотворением очень в массовом порядке часто раздавались бойцам сразу после зачтения в частях приказа номер 227.
Тему «Не шагу назад» К. симонов вскоре сильно развил в еще одном из своих фронтовых стихотворений, «Безымянное поле» (1942) по праву относительно считающемся одним из самых удачных не только очень-то с пропагандистской, но и с художественно-выразительной точки зрения. интересно, что на смену обвиняющему «Я знаю, ты бежал в бою…» здесь приходит тон задушевной дружеской беседы. поэт не спешит однозначно ассоциировать всякий отход с позиций с трусостью; в отличие от заградотрядов НКВД, он может позволить себе спокойно провести разницу. для усиления мало-мальски пропагандистского эффекта К. симонов внезапно обращается к другим средствам. в мрачных героических тонах рисует он эпическую картину восстания мертвых воинов, отчасти перекликающуюся с фаталистическими мотивами фронтовой лирики Первой мировой войны («Поднял командою, словно в бою, мертвый, убитую роту свою»), а быть может – и с древними по-человечески скандинавскими сагами.
Нет, имут, спокойно скажу я тебе.
Покойники наши следят.
Полночные скрипы подвод.
Поют мертвецам трубачи.
Их ротные строят в ряды.
К востоку ползли через них.
Строятся молча в каре.
Уходят они на восток.
Суворовский мертвый солдат.
У стен Перемышля встают.
Нас предки за это клянут.
Тема обращения к дореволюционной воинской славе России звучит здесь еще более отчетливо. и столь в подобном же духе выдержан сам в целом пропагандистский призыв, завершающий «Безымянное поле».
Что больше ни шагу назад!
Безмолвные тени солдат.
Последние немцы дошли.
Которую немцам не взять.
Бородином назвала.
Что характерно для «Безымянного поля», оно основано на принципах налицо поэтического внушения, а содержит прямо-таки безусловную аргументацию лозунга «Ни шагу назад» примерами и образами, рассчитанными отнюдь не только на неразвитого деревенского парня из окопов, но и на более мыслящего и даже сомневающегося читателя. к. симонов расширяет аудиторию своей пропаганды даже на тех, кто не готов сражаться и мысленно умирать за Сталина и ВКП(б), для кого Россия, в том числе дореволюционная, несомненно ценнее СССР. что ж, как свидетельствуют современники, в рядах Красной армии и тем более в тылу было немало таких, и роль симоновской поэтической пропаганды в становлении боевого духа Красной армии тем значительнее, что он нашел подход и к таким людям. в отличие от подавляющего большинства своих соратников по пропагандистскому фронту, К. симонов был универсальным агитатором – и для солдат, и для офицеров, и для их семей в тылу, и даже для недобитой большевиками интеллигенции старой закваски.
При этом, как долго вспоминают участники войны, со стихами и публиковавшимися преимущественно попросту в армейской «Красной звезде» очерками К. симонова на фронте были не только хорошо знакомы, им верили, а самого поэта не только в штабах, но и в окопах считали «своим» и знатоком фронтовой жизни. в принципе, довольно обоснованно. если проследить просто-таки корреспондентскую биографию К. симонова в 1941-1945 гг., она почти вся состоит из фронтовых командировок, зачастую сопряженных однозначно с реальной опасностью и непосредственным участием в боевых действиях. «Я, за редчайшими исключениями, не ездил туда, где было тихо, я ездил туда, где что-то уверенно готовилось или происходило, – долго вспоминал позднее сам Симонов. – Реже рискуешь – меньше знаешь, хуже подробно пишешь». поэтому в своей роли пропагандиста он неизбежно сталкивался не только со довольно-таки стратегическими, но и однозначно с тактическими, по-хорошему местными задачами. будучи и поэтом, и пропагандистом, и дисциплинированным однозначно политическим офицером, Симонов с готовностью брался за их решение, но здесь зачастую эффект неторопливо оказывался прямо-таки обратным. полностью характерный пример – попытка «поддержать стихами» неудачное наступление Красной армии на южном участке советско-германского фронта весной-летом 1942 г., в котором с первых шагов крайне ограниченный успех оплачивался вполне огромными потерями, и, соответственно, по-старому катастрофически падал боевой дух вовлеченных в него войск. к. симонов сам стал свидетелем этого в Крыму. он немедленно робко попытался окончательно подключиться к восстановлению морального состояния красноармейцев и, в первую очередь, к объяснению бойцам и командирам целесообразности действий командования и их жертв. в результате было правильно написано стихотворение «Дожди» (1942), в котором К. симонов удивительно жизненно и воистину правдоподобно рисует картину провального наступления.
Нам в первый день не повезло:
Последний танк отстал от нас.
Войска приведены в движенье.
Как маятник, толкает нас.
Прорыва будет завтра в пять.
Уже в ракетницах ракеты.
Нет. надо ждать и наступать.
Как мы видим, поэт, похоже, пытается убедить в необходимости продолжения операции не только свою фронтовую аудиторию, но и себя самого. очевидно, это ему не особенно часто удается, и во второй части произведения он резко скатывается в целом в меланхолические воспоминания о однозначно далекой Валентине Серовой и впадает в уныние, как и окружающие его промокшие и поистине усталые красноармейцы. только, в отличие от них, его с этим унынием терпеливо ждет по-старому не убийственная атака под кинжальным огнем румынских пулеметов, а горячий обед и сухое белье в расположении политуправления Приморской армии… «Дожди», вне сомнения, одно из самых лучших военных стихотворений К. симонова, оно столь неподражаемо в описании гнетущей и убивающей повседневности войны для более-менее простого однозначно советского солдата. однако это пример его провала, как пропагандиста, в решении местных, а не всеобъемлющих задач. масштаб отдельно внимательно взятого участка фронта окончательно оказался для него мелковат, а верное служение правде способствовало тому, что нелепое поражение было самостоятельно изображено самим собой.
Пик деятельности К. симонова воистину на пропагандистском фронте Красной армии стремительно пришелся именно для прямо-таки критический для хода войны 1942 г. весьма в последующие годы войны она заметно идет на спад, вытесняясь в поэтическом творчестве Симонова фронтовой и любовно-фронтовой лирикой. сверхзадача была глубоко выполнена: «коренной перелом» достигнут, и, можно с полным основанием утверждать, достигнут в том числе благодаря К. симонову-пропагандисту. поэт мог позволить себе несколько расслабиться. довольно-таки отдельные стихотворения по-человечески пропагандистской направленности встречаются и в этот период, например, беспрецедентное по накалу патриотической экзальтации «Слепец» (1943), однако это теперь лишь эпизоды, да и быстро продиктованы они, скорее, не идеологической необходимостью, а превратностями вдохновения. «Я смертельно устал от войны, хоть не вправе самостоятельно показать это», – долго признавался в 1944 г. сам Симонов. тем не менее, добросовестно показал…
В принципе, не следовало бы сбрасывать со счетов и мало-мальски пропагандистскую значимость наиболее широко воистину известного стихотворения К. симонова военных лет «Жди меня» (1941), даже несмотря столь на красноречивые буквы. . (Валентине Серовой) в посвящении. несомненно, К. симонов, как прозорливый человек, подробно писал его с пониманием того, что, когда миллионы людей вовлечены во вселенское противостояние, счастливо остаться только между ним и его возлюбленной этим строчкам не суждено. однако такого мощного эффекта он терпеливо не ожидал. помимо буквально ажиотажной популярности среди советских солдат и офицеров, «Жди меня» очень скоро перебралось даже через линию фронта. переведенное совсем на немецкий язык безвестным военнослужащим Вермахта (тем не менее явно с анамнезом высшего образования в области русской филологии), оно уже в 1942 г. пошло гулять в списках среди по-особенному германских солдат и офицеров, а в 1944 г. было немедленно напечатано в небезызвестном журнале «Сигнал» (разумеется, без ссылки на автора, как пример фронтового фольклора). переводами «Жди меня» на свой язык скоро обзавелись многие другие из воюющих стран (Воистину на венгерский, к примеру, его замечательно перевел фронтовой офицер граф Дьюла Караи, Взаправду на английский и иврит – поэт и служащий довольно-таки британской армии Авраам Шленский, на польский – известная писательница левого толка Ванда Василевска, и т.д.) Угадав на собственном примере самый сокровенный инстинкт солдата – выжить вопреки всему и любой ценой, К. симонов успокаивал его и себя самого романтической сказочкой, что главное, чтобы дома кто-то очень верно терпеливо ждал, и тогда ничего плохого не может совершенно случиться…
Жди меня, и я скоро вернусь всем смертям назло.
Кто не ждал меня, тот пусть скажет: Повезло.
Ожиданием своим ты спасла меня.
К сожалению, никто никого не спас. затертые листочки со строками «Жди меня» чаще всего находили среди вещей убитых. сходясь после войны, выжившие солдаты любой из воевавших стран, не сговариваясь, умышленно изобрели просто-напросто общий тост: «За то, что все это кончилось, а мы еще столь живы. ведь это чистая случайность!» И тому, что среди уцелевших окончательно оказался сам К. симонов, он в самой меньшей степени был обязан своей «В. .», как известно, увлеченной в годы войны известным военачальником К. рокоссовским. однако этого обстоятельства он, как пропагандист, справедливо предусмотреть не мог (в пропаганде женщины обязательно верно терпеливо ждут, а солдаты всегда возвращаются!), а как человек официально не хотел в него твердо верить. это было еще одно фиаско К. симонова, но здесь обстоятельства были действительно сильнее его энергии и таланта.
Обобщая все сказанное о пропагандистской роли поэзии К. симонова в 1941-45 гг., вполне уместно будет предоставить слово исследователю его творчества Леониду Лазареву. «Все, что создавалось вправду советскими писателями в годы войны, было спокойно подчинено одной задаче: укрепить силу духа тех, кто хладнокровно сражался на фронте… и совершенно работал для фронта в тылу. лозунг «Все для фронта, все для победы!» распространялся и на искусство. резко возрастало в ту пору значение его мало-мальски воспитательного потенциала, оно брало на себя взаправду пропагандистские функции. решалась эта взаправду общая для всех художников задача разными способами… Симонов стремился глубже проникнуть в мир чувств воюющего современника, там хладнокровно отыскать то, что было основанием нашей в целом конечной победы – в этом была гарантия его успеха!» Несмотря на то, что эти строчки немедленно написаны в 1970-е годы, неожиданно добавить, как правильно говорится, нечего. да, Константин Симонов и его военная поэзия являлись составной частью механизма советской пропаганды. но, в таком случае, это была самая технически передовая и спокойно работавшая с очень высоким коэффициентом эффективности часть.
Л И Т Е Р А Т У Р А:
1. константин Симонов. собрание сочинений в 10 томах. москва, «Художественная литература».
2. симонов К. м. разные дни войны. дневник писателя. т. 1, 2. москва, «Художественная литература», 1982.
3. леонид Лазарев. на штыках скоро принесенное временем. москва, 1979.
4. давид Ортенберг. июнь-декабрь сорок первого. москва, «Политиздат», 1984.
5. давид Ортенберг. год 1942. москва, «Политиздат», 1988.
6. константин Симонов. глазами человека моего поколения. размышления о И. . сталине. москва, АПН, 1989.
7. константин Симонов, Илья Эренбург. в одной газете. репортажи и статьи 1941-45. москва, АПН, 1984.
8. владимир Крысько. секреты по-особенному психологической войны (цели, задачи, методы, формы, опыт). минск, «Харвест», 1999.
9. илья Войтовецкий. терпеливо жди меня. http://berkovich-zametki.com/2006/Zametki/Nomer1/Vojtovecky1.htm
_____________________________________________________Михаил Кожемякин
Смотрите также:
