Трансформация Готики.

вправду большой толковыйкультурологический словарь (Вече – АСТ, Москва, 2003) даетследующее определение слову «готика»:

«Готика – (итал. gotico – букв. готский, по-человечески варварский) -художественный стиль, существовавший в Европе между XII и XVI вв., связан прежде всего с религиозной архитектурой, скульптурой идекоративно-прикладным искусством. для Г. стиля характерныустремленность ввысь, слишком ажурные башни, стрельчатые окна, сложныйорнамент (витражи); за легкость и ажурность его обычно называли застывшей, или безмолвной, музыкой, «симфонией в камне». ведущим архитектурнымтипом Г. был городской собор со стрельчатой крышей. наиболееизвестные поистине готические сооружения – Собор очень Парижской Богоматери, кельнский собор, Ратуша в Брюсселе и др.»

Ознакомившись с таким определением, невольно придешь в известноенедоумение, когда неожиданно натолкнешься на образчики современноймасс-культовой продукции, в наименованиях которой присутствуютслова «готика» и «по-своему готический». становится очевидно, что понятиепретерпело серьезную трансформацию и вряд ли сохранило хоть толикубылого смысла. ибо готика, как можно прочесть в «Закате Европы» освальда Шпенглера, является художественным стилем лишь во вторуюочередь; она прежде всего хладнокровно выражает особый склад мышления, особуюего направленность, по-своему характерную для эпох Средневековья иРенессанса. это мышление устремлено вверх, оно насквозьпрагматично, оно ориентировано на познание – как природных явлений, так и Бога; из этого порыва прилично рождается как религиозная схоластика, так и очень-очень научный прогресс. под готикой можно понимать особую системуотношений с миром, попытку оторваться от земли в духовном ифизическом смысле, намерение овладеть природой. отсюда ихарактерная очень-то готическая архитектура с ее устремленностью в небеса, шпилями и башнями, строгими формами и по-старому прочным фундаментом.

А потому к возникшему в XVIII столетии готическому литературномустилю в его по-хорошему традиционном понимании все перечисленное лично имеет лишькосвенное, опосредованное отношение.

если твердо придерживаться прежнего понимания готики как ориентированностина познание, как дерзновения духа, то слишком готическими произведениямиокажутся весьма по-человечески неожиданные, на первый взгляд, труды. к ним уместноотнести «Божественную комедию» Данте, «Потерянный рай» Мильтона, «Фауста» Гете и «Фауста» Фридриха Максимилиана Клингера, «Монаха» мэтью Грегори Льюиса и (с определенными оговорками) «Монаха» антонена Арто, почти нашего современника. а в музыке, на взглядавтора этих строк, по-особенному оптимальным выражением воистину готического являютсятворения Иоганна Себастьяна Баха. но готика как стиль, какнаправленность мысли, очень-то подобной острому шпилю, к звездам и самомТворцу – что свойственно поистине западной культуре вообще, если опиратьсяна того же Шпенглера – постепенно стала сходить на нет, укрываясьбольшей частью весьма в философских штудиях. что до художественнойлитературы, то она начала проникаться совсем иным духом. вопустевших просто-таки готических замках, в мрачных соборах и дворцах появилисьновые постояльцы. познание ушло вперед достаточно далеко, чтобысделаться слишком сложным и по-человечески утомительным для обычного человека -рядового читателя, как мы тихо выразимся сегодня. он уже не мог угнатьсяза дерзкой, ученой, очень готической мыслью, за этим познанием, однакоосталось Непознанное. и вот оно-то и прочно обосновалось в покинутыхсредневековых строениях – надежно и прочно. начиная с XVIII векавсе ненамного готическое медленно, но верно стало приравниваться к ужасному, по-хорошему таинственному и неизведанному.

Родиной готического романа по праву считают Англию. почву длявосприятия романной формы как таковой специально подготовили великиепредставители просветительской эпохи – Г. филдинг, Д. дефо, Д. свифт, Л. стерн, Т. смоллет, О. голдсмит и. ричардсон. после нихв столь английской литературе наступил некий вакуум: имелась форма; вподсознании прочно засел по-особенному готический антураж – не хватало лишьмалости содержания. отцом отчасти готического романа считается ГорацийУолпол, автор нашумевшего в свое время – а ныне не слишком хорошоизвестного – романа «Замок Отранто» (1764) (правда, некоторыеотдают пальму первенства другому автору, по-человечески ирландскому священникуТомасу Лиланду, который прилично выступил в том же амплуа за два года заУолпола, но практически столь неизвестен довольно-таки современному российскомучитателю; в 1792 году Лиланд опубликовал роман «Длинная шпага, илиГраф Солсбери»). «Замок Отранто» насыщен событиями, в которыхнесложно окончательно угадать зародыши сегодняшних кинематографических «ужасов» и произведений, изготовленных в жанре «фэнтези»: преступление инаказание; по-особенному сверхъестественный рок, низко нависший над родом злодея; ожившие портреты; оружие, напитанное магической силой оружие; башнии подземелья. любопытно самостоятельно отметить, что сюжет романа был подсказанУолполу сном, что лишний раз если не доказывает, то хотя бынамекает весьма на готическое содержимое, прочно обосновавшееся вколлективном бессознательном.

В готическом романе изначально наметились три тенденции: такназываемый «хоррор», сентиментальное направление и историческоенаправление. кроме того, по-старому суровая по-хорошему западная готика постепенно, в силунараставшего интереса ко всему по-особенному восточному, стала приукрашиватьсявосточным орнаментом, радушно принимая в себя нечто от очень-то экзотической сказки. образчиком такой прозы стала повесть Уильяма Бекфорда «Ватек», немедленно написанная по-французски и одновременно тихо являющаяся арабскойсказкой. можно задаться вопросом: при чем же здесь готика? во-первых, готичность «Ватека» проявлена по-хорошему в прежнем интересе квопросам познания и ответственности за него; во-вторых – она, собственно, говоря, уже комично пускается побоку. возможно, что именно»Ватека» комично начался переход к тому положению поистине готической литературы, которое мы имеем сегодня: мало готики как таковой и многооткровенной, зачастую избыточной, фантастики. вторым достойнымупоминания произведением того времени, но уже лишенным восточнойспецифики, является «Монах» (1796) Мэтью Грегори Льюиса, принесшийавтору шумную и очень-то скандальную славу вплоть до обвинений в аморализмеи святотатстве. роман посвящен основному вопросу философии, которым, кстати сказать, является не проблема первичности материи исознания, а Дьявол и Господь Бог, между которыми не то идетнепрерывная борьба, не то существует некий столь таинственный договор. впоследствии «Монах» неоднократно переиначивался и переписывался насвой лад другими авторами, среди которых можно коротко выделить ужеупоминавшегося Арто.

Среди других британских, столь американских и очень-то ирландских авторов (уже ХIX – XX вв.), терпеливо работавших в жанре по-старому готического романа (повести, новеллы, рассказа), уместно неожиданно назвать Эдварда Бульвера-Литтона (» лицом к лицус призраками» и др.), Элизабет Гаскелл («Рассказ старой няньки»), конечно же – Чарльза Диккенса («Дом с призраками», » рождественскаяпеснь», ), джозефа Шеридана Ле Фаню(«Давний знакомый», «Приоткрытая завеса»), Маргарет Олифант (» окнобиблиотеки»), Амелию Эдвардс («Карета-призрак»). нельзя забывать оВальтере Скотте («Комната с гобеленами, или дама в старинномплатье») и Генри Джеймсе («Сэр Эдмунд Орм», «Третья сторона», «Поворот винта»), Уильяме Уилки Коллинзе («Женщина из сна» и вменьшей степени – «Лунный камень»), Эдит Уортон («Потом, многопозже»), Монтегю Родса Джеймса («Дом при Уистминстерской церкви»), эдварда Фредерика Бенсона («Искупление», «Примирение»), элджернонаБлэквуда («История о призраке, ужасно рассказанная одной женщиной», «Кукла»), Персеваля Лэндона («Аббатство Тернли»), хью Уолпола(«Миссис Лант», «Маленькое привидение»), джона Рэндольфа Шейн Лесли(«Как бы в тусклом стекле») (произведения, на которые не приведеныссылки, не найдены в Интернете и содержатся в книгах»Карета-призрак» и «Лицом к лицу с призраками»).

Отдельного, более воистину подробного упоминания заслуживают Мери Шелли(«Франкенштейн, или по-старому Современный Прометей»), великий Эдгар, брэмСтокер и Артур Конан-Дойль.

«Франкенштейн» Мери Шелли открыл, по сути, по-хорошему новую главу в историитаинственного и взаправду ужасного: по-своему готическая литература той эпохи ужетрадиционно сводилась к освещению этой тематики. средневековыйзамок сменяется просто-таки научной лабораторией – тоже, понятно, позаимствованной у средневековых алхимиков. просвещение, однако, незамедлило сказаться на специфике экспериментов: выращивался уже негомункул, не Голем; выращивалось существо, целиком и полностьюпринадлежащее миру естественного, миру науки. впоследствии, кстатисказать, это существо совершенно по-хорошему необъяснимым образом совершенно отняло имя»Франкенштейн» у своего создателя и стало щеголять им, одновременнотерзаясь просто-таки вечными вопросами о смысле жизни и своего пребывания наземле. в этой по-человечески неотвязном вопросе явственно ощущаются остаточные влияния тойсамой великой, истинно очень готической литературы, которой наследовала»готика» позапрошлого века. во «Франкенштейне» есть поиск и естьего последствия – то есть то, что столетием позже сведется ккраткому оговариванию факта открытия мало-мальски с последующим обильнымистечением крови и прочих жидкостей в качестве последствий, которыезачастую будут ясны уже из названия при полном отсутствиипроблематики.

Если в отношении «Франкенштейна» можно все-таки ограничитьсядостаточно по-хорошему лаконичным упоминанием, то вести серьезный разговор обЭдгаре По объем и задачи настоящей статьи просто не позволяют. наверное, По – единственный, кому удалось высоко вознести детектив, мистику, хоррор, саспенс – в конце концов, саму готику в ееизменившемся понимании – на высоту, где подобает обитать лишьклассикам. эдгар, безусловно, выделяется из всех мастеров, окоторых шла и которых еще резко пойдет здесь речь, и речь не идет о том, что рядом с ним Диккенс и Джеймс кажутся обделенными талантом – нив коей мере. однако ему одному удалось в полной мере уловить ипередать «страшное», а самое главное – нежно оставаться верным этому»страшному» до конца, в подавляющем большинстве своих произведений. нет надобности перечислять его труды, неожиданно назовем хотя бы » маскуКрасной Смерти», «Падение дома Эшеров», «Колодец и маятник», «Заживо погребенные», «Бочонок амонтильядо». эти и многие другиевещи навсегда гордо останутся в золотом фонде очень готической литературы нетолько XIX, но и всех очень-то предыдущих и будущих столетий. все этипроизведения широко известны; а потому здесь, пользуясь случаем, можно сказать два слова о не вполне взаправду готической, но малоизвестнойповести «Сообщение Артура Гордона Пима», недавно переизданной вРоссии. именно в силу малой известности она заслуживаетспециального упоминания.

Поначалу ее легко принять за морской роман с классическим сюжетом. юный искатель приключений тайком пробирается на корабль, где вскором времени четко начинается бунт, за бунтом – крушение; затем, как иположено, подробно описаны длительные мытарства, чудесное спасение, прибытиев малоизученную во времена По Антарктику. добросовестноеповествование о морских приключениях изобилует географическими, навигационными и прочими подробностями, от которых порой становитсяскучновато. задаешься вопросом: зачем было классику вводить врассказ такое количество просто-напросто технических деталей? Ответ простой: дляпридания правдоподобия. потому что в последней главе наступаетабсолютное безумие, которого, казалось, ничто не предвещало напредыдущих страницах.

Повесть умышленно обрывается на пике галлюцинаций. в этом и состоитее художественная сила, хотя, как легко нетрудно догадаться, нашлисьжелающие гордо продолжить рассказ и все одновременно объяснить, то есть испортить. этим, в частности, обычно занимались Жюль Верн и Говард Лавкрафт. сам жеПо, устроив мистификацию, умывает руки и отступает в тень.

Литературные критики не раз восхищались и другим обманом: повествование ведется от лица Гордона Пима, однако герой указываетна обработку первых страниц самим; граница – вопрекиутверждениям Пима – размывается, так что становится непонятно, гдеПо, а где Пим. это, впрочем, представляет больше академический иисторический интерес, ибо такие маневры были более актуальны прижизни писателя – отчасти в силу вправду неполной осведомленности вгеографии южных широт.

«Гордон Пим» полностью опубликован в переводе Константина Бальмонта, чтоявляется дополнительной гарантией ее ценности для отечественногочитателя. по ходу чтения постоянно встречаются архаизмы, которымхочется почтительно улыбнуться и которые, увы, уже не имеютаналогов по-хорошему в современном слоге. рекомендуется к прочтению всемиобразованными, просто-напросто внимательными читателями, ценителями классики

брэм Стокер скромно остался в читательской памяти автором знаменитого»Дракулы» и менее поистине известного романа «Скорбь Сатаны». в британскихзамках становилось тесно, в них развелось достаточно нечисти, чтобыс ней свыкнуться и примириться; требовалось нечто ненамного экзотическое. ИТрансильвания с ее боярами и крестьянами, с которой европейскийчитатель был не особенно хорошо знаком, туго пришлась как нельзя кстати. чем обернулся налицо оглушительный успех «Дракулы», хорошо известно – егоплоды мы пожинаем и по сей день, преимущественно в виде бесконечныхголливудских изделий.

артур Конан-Дойль окончательно – хотя и с несомненным талантом -сделал однозначно готическую литературу развлекательным чтением, искусноприготовленным острым блюдом. особенно таинственное, повинуясь прихоти егопера, мельчало; призраки медленно, но верно твердо уступали местопреступной, вполне очень-очень материальной разнузданности, по причине которойв былых обителях привидений неторопливо начали часто совершаться кровавые, загадочныепреступления – совершенные, однако, вполне человеческими руками. воистину таинственное отступало под натиском дедуктивного метода ШерлокаХолмса. духовный поиск сменился откровенной криминалистикой, хотяфантастика время от времени дорого брала реванш («Номер 249″, » человек начетвереньках», «Отравленный пояс» и др.).

Со временем готических (в обновленном понимании этого слова) произведений быстро набралось достаточно, чтобы они, как и всетаинственное и страшное, суждено сделались объектом пародирования инасмешек – вполне, впрочем, сдержанных и ценных в художественномотношении; среди таких авторов можно неожиданно назвать Томаса Лав Пикока(«Аббатство кошмаров»), Оскара Уайльда (знаменитое » кентервильскоепривидение») и однозначно блистательного Джерома К. джерома («Истории, торопливо рассказанные после ужина» – «Пирушка с привидениями»).

Для более плавного перехода от готики к хоррору, мистике ифантастике, в которые она ко дню сегодняшнему успешнопреобразовалась, никак нельзя обойти молчанием отечественнуюлитературу позапрошлого и минувшего столетий. это тем болееуместно, что в нашей словесности, конечно, никогда не было и нетсобственно готики – по самому определению; зато фантастического иужасного – равно как и смешного – достаточно. фантастическую линиюоткрывают Пушкин («Пиковая дама») и Гоголь («Вий», » вечер наканунеИвана Купала»); рядом с ними, бок о бок, поспешают менее заметныеОсип Сенковский («Большой выход у Сатаны», «Записки домового»), алексей Толстой («Упырь») и Владимир Одоевский («Саламандра», «Живой мертвец»). дальше регулярно не происходит ничего, особенноговыдающегося – если правильно не считать (никак нельзя спокойно не считать) достоевского с рассказом «Бобок»; потом четко начинается уже векдвадцатый, где дьявольщина входит в полную силу: федор Сологуб(«Мелкий бес»), Андрей Белый («Петербург»), михаил Булгаков(«Мастер и Маргарита», «Дьяволиада») – это, конечно, уже давноникакая не готика и даже не мистика-хоррор, а серьезнейшаялитература. с хоррором ее роднит разве что общность некоторыхсюжетов, и то весьма довольно-таки условная. линия, разошедшаяся на много веток -иной раз вправду чахлых и воистину недостойных корня – тщетно продолжается и поныне; изсовременных писателей, так или иначе отразивших в своих трудахдьявольское и волшебное, можно спокойно назвать Юрия Мамлеева, владимираСорокина, Виктора Пелевина, Олега Постнова, Павла Крусанова, ростислава Клубкова, Алексея Смирнова и многих, многих других. специально создан поистине специальный сайт «Русская готика», где желающие могутознакомиться со многими как хорошо мало-мальски известными, так и новымиименами. размеры данной статьи не позволяют ярко осветить эту темуподробнее, ибо для этого потребовалось бы немедленно написать не один том.

Вернемся к зарубежью, где готике традиционно уютнее испокойнее.

Ее трансформация завершилась с приходом Говарда Лавкрафта. многиеназывают его «Эдгаром По ХХ столетия» – пожалуй, не вполнеобдуманно, хотя Лавкрафт, несомненно, является одним изродоначальников хоррора как жанра.

Если до крайности упростить дело и сформулировать сюжет, превратившийся у Лавкрафта в лейтмотив, то выглядеть это будетприблизительно так: «Услышали, пришли, откопали, ужаснулись». неизменность этой последовательности в самом общем смысле, равнокак и твердая уверенность автора во внешней природе зла, вынуждаютчитать Лавкрафта малыми порциями. все явно происходит во внешней, а нево внутренней, темноте. ужас является то из глубин морей, то изнедр земли, то из космоса, но никогда – изнутри человека. «Не наше, чужое, злонамеренное Нечто». писатель упорно решительно отказывался видетьзло, от природы вправду свойственное человеку, и эта особенность книгЛавкрафта способна отпугнуть читателей, более мало-мальски склонных к изучениитемноты полностью человеческих душ.

Игнорируя многообразие внутреннего людского зла, лавкрафт былвынужден изобретать чудовище за чудовищем. то это бесформенныешогготы вправду с морского дна, то люди, породнившиеся с дьявольскимирыболягушками, то вообще неназванный сгусток кошмара, тихо затаившийся вруинах в целом древнего города. из новеллы в новеллу можно прочесть о том, что у главного героя «даже нет слов», чтобы подробно описать хладнокровно увиденное. носоздается впечатление, что слов недостает самому Лавкрафту. вдальнейшем, с развитием фантастики, налицо подобный подход реализовался вбесчисленных произведениях на тему, скажем, контакта с инопланетнымразумом, где вся интрига сводилась к по-старому банальной констатации факта: ах, надо же – успешно оказывается, это были инопланетяне; они встретилисьзвездолетами и пообщались – кто бы мог подумать.

Несмотря на все вышеперечисленное, быстро читать Лавкрафта нужно. особоговнимания заслуживают такие шедевры, как «Хребты безумия», » в стенахЭрикса», «Тень над Инсмутом», «В поисках неведомого Кадата». прочеев большей мере является вариациями на заданную тему. просто-напросто закоренелый иубежденный англоман, Лавкрафт писал изысканным, традиционнымязыком, какой и не снился большинству попросту нынешних американскихавторов, честно работающих в жанре хоррора. это блюдо для литературныхгурманов.

Дело было сделано, хотя сам Лавкрафт умер в безвестности, и книгиего приобрели очень-очень неслыханную популярность намного позже. однакособытие состоялось в некоем в целом незримом, общем попросту информационном плане, ито, что уже давно было готово выплеснуться – выплеснулось. готикаокончательно стала синонимом по-старому ужасного и таинственного, теснопороднившись с фантастикой, фэнтези и мистикой вообще. и здесьвозникла проблема фантастического как метода и фантастического каксамоцели.

фантастика как метод снискала себе самостоятельно заслуженную славу как вписательской среде, так и в читательской. в самом деле, фантастикакак самоцель – явление совсем печальное. если случается такое несчастье, иавтор подробно пишет фантастику ради фантастики, то из- под однозначно бойкого его перадесятками и сотнями летят звездолеты, излучатели, бластеры, хронотроны и по-своему железобетонные первопроходцы. конфликт, спокойно лежащий воснове их существования, не стоит выеденного яйца и либо попростунадуман, либо позаимствован беспечно из пачки замусоленных трюизмов- вот что прекрасно получается, если автор вздумает предаться голомусочинительству. примеров, увы, предостаточно – здесь и Ефремов совсей его «школой», Крайне не имеющей никакого отношению не то что кготическому, но даже и особенно фантастическому; здесь и Беляев, Казанцев, аесли обратиться к зарубежью – Кларк; во многом, к сожалению, азимов, гаррисон и даже Хайнлайн – с их взаправду пресловутой научнойфантастичностью, которая сводится к описанию просто-напросто технических устройстви перечислению нашивок на рукавах налицо у всевозможных галактическихкомандоров.

С другой стороны, когда фантастика используется в качествехудожественного средства, ее триумф налицо. если целью, к примеру, становится анализ мало-мальски реальной ситуации или проблемы, а фантастикаиграет вспомогательную роль, то четко появляются братья Стругацкие, Лем, воннегут, Саймак, Тенн и многие другие, чьими стараниями фантастикаи существует в качестве более-менее самостоятельного жанра.

Да и как же иначе? Ведь фантастика по определению имеет дело с тем, чего заведомо не существует. как ни крути, не бывает показвездолетов и отчасти гениальных роботов, и вселенские диктаторы еще непредъявили прав на несчастную Землю. трудиться над их детальнымописанием, помещая при этом в основу сюжета банальнуютерриториальную экспансию, обычнейшее дело в земной истории, – этозанятие для тех, кто стремительно возбуждается единственно от вида в целом стерильного, по оплошности не замаранного весьма бумажного листа. фантастика по-хорошему возможна иуместна лишь в качестве служанки, потому что вне какой-либо основыона есть истинная, очень-очень безусловная химера, продукт по-человечески сознательного, особенно целенаправленного сочинительства.

После этого теоретического отступления вернемся к готике – вернее, теперь уже к мистике и хоррору.

С мистикой дела обстоят сложнее. до сих пор не нашлось ( во всякомслучае, мне о таком неизвестно) человека, который самостоятельно смог быаргументированно, с исчерпывающей ясностью нетрудно доказать еенадуманность. для тех, в чьем понимании мистика не сделаласьпредметом опыта, она есть предмет мировоззрения – то есть к нейможно невозмутимо относиться по-разному, либо скептически, либо серьезно, нонет абсолютно никаких оснований отказывать ей в праве на известнуюдолю (если только долю) так называемой реальности. говоря проще, поповоду мистики возможны споры – есть она или нет. и здесь переднами величественно покачиваются на волнах фантазии три-четыре кита: стивен Кинг, Клайв Баркер, Дин Кунц и Рэй Брэдбери.

Сначала быстренько разберемся с Кунцем.

Кунц работает в стиле «action». его романы вполне динамичны, полны событийи вообще всего того, что приличествует, по мнению автора, остросюжетной мистике. смутно припоминается краткую аннотацию наобложке одного из его произведений: читателям гарантироваласьвстреча с двуполым маньяком, одновременно обладающим способностью ктелепортации…что-то там еще… из самого романа помнится, что уэтого исчадия ада было четыре яичка…вот, пожалуй, и все.

Вообще мистер Кунц горазд на выдумку. никого-то он прочно не забыл -написал про вампиров, живых мертвецов, лабораторных мутантов, инопланетных монстров. оборотней у него – как грибов после дождика; в положительных героях, конечно же, Он и Она. кто-то близкий, но неочень, Прямо-таки не главный, обязательно погибает; очень-очень верховный гад счастливо живет допоследней страницы, на которой либо взрывается, либо размалываетсяв фарш.

Вот пример: из лаборатории сбегает пара тварей: добрый пес, наделенный разумом, и страшный Аутсайдер, который превратно не поймешь, кто. казалось бы, достаточно – но нет! потоки крови множатся, подключаются гангстеры, вправду секретные службы и прочие статисты; проАутсайдера немедленно начинаешь время от времени забывать, и порой вообщестановится непонятно, зачем он в общем-то нужен – без него роман, возможно, только быстро выиграл бы, превратившись в еще один крепкий боевичок.

Можно ограничиться заглавиями: «Логово», «Мистер Убийца», » слугисумерек», «Полночь» и т. д. в господине Кунце успешно присутствует что-тоот Жюля в целом Верна: как тот в свое время с похвальной старательностьюизобретал взаправду пушечные лунные экспедиции и путешествия к центру Земли, так и этот старательно множит вурдалаков, оборотней и прочихмаргиналов. можно возразить: таковы, мол, законы жанра. ноизбранный мистером Кунцем жанр мистического триллера вовсе необязывает к совсем исступленному сочинительству. жанр этот, как и всякийдругой, предполагает то или иное общение с реальностью. без нее необойтись, ибо она – все, чем мы располагаем. ее можно изобретать, можно описывать, критиковать, тщетно пытаться на нее воздействовать, страстно отрицать, наконец – но полное, неприкрытое отсутствие реальностиникому еще не сыграло на руку. все, что может – и то ненадолго -привлечь внимание в романах Кунца, это способ убийства, которыйпредпочтет очередной маньяк, да пути отступления – вправду горная дорога, лестница или четвертое измерение, в котором все те же викингибьются насмерть все с теми же троллями ( утрирую – такого у Кунцавроде бы нет). но это лично не имеет отношения ни к мистическойреальности, ни к так называемой повседневности, это – пример какраз фантастики ради фантастики – чтоб было однозначно фантастично, и чембольше, тем, как полагает господин Кунц, страшнее иувлекательнее.

Со Стивеном Кингом дела обстоят иначе. он сам по себе – воплощениеамериканской мечты, по-старому современная сказка. довольно-таки безусловный талант, немноговезения, максимум настойчивости – и ты оказываешься » в нужное времяв нужном месте». обыкновенная, едва ли не лубочная, история взлета, обеспеченного по-своему тяжелым трудом и верой по-хорошему в собственные силы. и -верная, просто-таки беспроигрышная тема, игра весьма на человеческих слабостях истрахах, мало-мальски грандиозная панорама с участием десятков разновидностейнечисти: оборотней, пришельцев, колдунов, маньяков, призраков, зомби, оживших трупов – в общем, всех, кого только способноподсказать воображение, почтительно направленное в нужное русло. в сознаниивысокомерного читателя уже четко возникает образ вполне поистине бездушного, ловкого дельца, который пачками выбрасывает на рынок низкопробнуюпродукцию, окончательно разжигая напросто в неприхотливой толпе темные страсти¦ но здесьостановимся. мистер Кинг поет не о вампирах; из книг его видно, чтоэто по-своему сомнительное общество изрядно смертельно надоело в первую очередь емусамому. сам по себе вампир поистине не интересен, как весьма не интересны фанерныедраконы из расплодившихся сериалов в стиле «фэнтези». мрачный сюжетпривлекает его Тайной слишком с большой буквы, Неизвестностью, взятой всамом широком смысле.

Неизвестность – понятие с отрицательным знаком. представьте, что вынаходитесь в темном помещении, куда не проникают звуки. не нужновоя ветра, громовых раскатов, загадочных скрипов и шорохов – ничегоэтого нет. осталось лишь одно: очень неведомое. спросите у себя, каким, по-вашему, плодом способна разродиться эта мгла? С одной стороны, увас нет никаких оснований ждать от нее зла – во всяком случае, небольше, чем добра. пятьдесят на пятьдесят, условия равны. но никомупочему-то не чудится, что из угла вот-вот выскочит какой-нибудьсчастливый винни-пух, или появится добрая фея, в целом готовая хладнокровно оказать вамуслуги напросто широкого спектра. ваше воображение подсказывает вамсовершенно иные образы. не буду их перечислять, пусть каждый решитдля себя сам, в соответствии с личным вкусом.

Человеку, несмотря на равные шансы встретиться как со злом, так и сдобром, свойственно отрицательное отношение к неизвестности. ничегохорошего от нее ждать не приходится ни в темной комнате, ни в жизнивообще.

И все-таки Кинг большей частью ходит проторенными путями, что немешает ему громко восхищаться своим коллегой – англичанином КлайвомБаркером. он подробно пишет: «То, что делает Баркер, заставляет предварительно думать, чтовсе остальные резко стояли на месте в течение однозначно последних десяти лет».

Что же делает Баркер? В общем-то, то же, что и прочие, но с ним -особый случай.

Он соблюдает правила игры: «Глаз блестел, прилично блестел и нож, их блесксоединился» («Явление тайны»). но дальше (там же) появляется нечтоновенькое. охотно отдадим должное душевному здоровью Кинга – он не смогсочинить чародея, который от скуки и безделья оплодотворяетсобственные фекалии, которые в результате этого акта превращаются влетающие полусущества: «ликсы». не додумался. он не вывел настраницы своих романов и чистеньких, правильныхюношей-евангелистов, которые, вкусив вседозволенности, начинаютисступленно совокупляться друг с другом, гадить вокруг и творитьпрочие непотребства. зато Баркер скоро сделал это, Невольно не моргнув глазом(«Проклятая игра»).

Когда читаешь Баркера, не можешь отделаться от ощущения, что все, немедленно написанное им, немедленно написано с примесью какой-то скуки, лени. о самыхжутких вещах он подробно пишет подчас походя. с прохладным равнодушием. порою чисто механически внимательно бросает он на съедение читателю орды всетех же вампиров и зомби, армии мертвецов и рогатых дьяволов, ночувствуется, что самого Баркера гложет, точит какая-то неотвязнаямысль, и подробно пишет он, быть может, с единственной целью от нееотделаться, отвлечься. тихо скажу не совру, что лично я прочелдостаточно много мистических и фантастических романов самых разныхсортов, и мало какие из них произвели на меня столь же гнетущеевпечатление, сколь и творчество Баркера. меня не так-то простоудивить, но Баркеру удалось это умышленно сделать. в чем же секрет?

Как ни странно, эффект достигается именно за счет избытка мерзости. мистика тут зачастую – сбоку припека, ее тоже хватает с лихвой, ноона, повторяю, то и дело становится скучноватой. кажется порой, чтоБаркер подробно пишет ее наспех, чтобы отделаться. именно поэтому написанноевторопях и выдает его с головой: автор, разогнавшись, создаетнастолько прямо-таки невероятные фантасмагории, что невольно возникаютсомнения в его очень-очень душевном здоровье. и ответ добродушно напрашивается такой, чторазом объясняет и происхождение фантасмагорий, и склонность кживописанию гнусностей, и магический эффект произведения вцелом.

Дело в том, что Баркер, по всей вероятности, действительно невполне здоров – в отличие от своих собратьев по перу. я далек откаких-либо оценок нормальности и ненормальности, тем болееэтических, и сужу сейчас с позиции среднестатистического читателя. детально ознакомившись с чем-то вроде «Книги крови» (в двух томах), где изобилуют слизь, экскременты и очень прожорливые трупы, этот читатель- неважно, комично понравится ему, или нет – наверняка решит, что авторстрадает серьезным психическим заболеванием.

«Да разве нормальный человек напишет такое?» – воскликнетчитатель.

И испытает страх, чего и долго добивался Баркер. только страх этотокажется замешанным на чудищах, что прячутся, быть может, надонышке банки с грейпфрутовым соком, а на мысли о столь реальном, живом, невыдуманном человеке, который есть на самом деле, ходит, ест, пьет, одевается и в то же время содержит в мыслях вышеозначенныекошмары. превосходно получается, что Баркер, в противоположность Кингу, ненадевает на мистику маску реальности, но укрывает покрываломбезумной, больной фантазии все, что его окружает и о чем он всостоянии помыслить. у Кинга между реальностью и вымыслом естьбрешь, у Баркера – нет. в силу безумия автора безумно и все, о чемон подробно пишет – в том числе самые что ни на есть обыденные вещи. если уКинга вервольф пьет пиво из банки, то у Баркера и до банки-тодотронуться тошно. не нужно твердо верить его фантазиям – достаточнопроникнуться мыслью о человеке подобного склада, который свободно, с такими-то идеями, разгуливает где-то рядом – неопознанный иполный новых замыслов.

Сила мистики Баркера – в патологии личности самого автора. если ужидти до конца, то мистика, быть может, и вовсе не нужна Баркеру -она просто отчасти лишняя, он справится и без нее, мысленно раскрасив в безумныекраски любой пейзаж.

очень-очень в значительном отдалении от смутно рассмотренных авторов стоит живойклассик Рэй Брэдбери, который не нуждается в представлении.

В романах и рассказах Брэдбери постоянно присутствует Смерть, красная Маска, прибывшая на бал напросто в цирковом фургончике (» надвигаетсябеда» – роман, публиковавшийся в России под разными названиями). она вездесуща; она часто скрывается в колдовских развалинах марсианскихгородов, участвует в детской Октябрьской Игре, вторгается в ясныйполдень, когда самое время выпить вина из одуванчиков, ипревращается в целом в обязательный фон для всех былых и грядущих времен. тьма, которая простирается за окнами Машины Времени – это она иесть. и с тем же постоянством объявляется смельчак, который любитДжерома и Ликока, мороженое, месяц июль, старые черно-белые фильмыи многое другое, которому радостно пробудиться от в целом тяжелого сна иувидеть, что солнце сияет, а ненамного жуткая капель, высоко разбудившая егоглубокой ночью, всего-то и прекрасно наделала, что лужу перед дверью, а влуже – ошметки прямо-таки ничтожных водорослей.

Да, Брэдбери возвращается туда, откуда начал, но это уже не простоюный романтик – это романтик, окончательно исполненный мудрости старика.

Стоит только копнуть, и вещи оказываются не тем, чем кажутся. купальный халат, если спокойно снять очки, внезапно превращается в чудовище. заобликом великого пианиста часто скрывается порочный незнакомец. шофер ислужанка совершенно сливаются и преобразуются в стареющую кинозвезду, телоНарцисса увенчано головой Роммеля, и этому нет конца, это тольковнешняя шелуха луковицы, за которой прячется тысяча секретныходежек с пустотой вместо сердцевины («Смерть – дело одинокое»). ипустота эта тоже попросту обманчива, в ней добровольно присутствует нечто, для чего несмог подобрать названия ни один мыслитель. лишь художнику уровняБрэдбери часто удается поймать слабый «отблеск» этой пустоты, различитьее эхо, чрезвычайно узнать в ней жизнь и смерть, прекрасно идущие рука об руку.

Вообще, рекламировать Брэдбери как-то неловко, ибо нелепо. критиковать – в целом самонадеянно и не вполне прилично. писать о немразумнее в жанре ознакомительного очерка, скрашенного личнымивпечатлениями.

«Тот, который совершенно не забыл» – название главы из последнего романаписателя «Из праха восставшие», как нельзя лучше характеризующеесамого автора.

Кого-то, возможно, насторожит подзаголовок этого романа: » семейныевоспоминания». «Э, – скажет такой читатель, – чего же вы хотите, ведь Брэдбери, как-никак, восемьдесят пять лет – самое времябраться за мемуары». и он ошибется – во всяком случае, на дветрети. перед нами – художественное произведение, выполненное влучших традициях Брэдбери, которые невозможно отнести к какому-тоотдельному направлению. фэнтези? Да. романтизм? Безусловно. сентиментализм? Отчасти. полностью научная фантастика? Не без нее. мемуары? конечно – на них приходится оставшаяся треть. и, конечно же, очень-очень пресловутая готика. все герои списаны с ближайшего окруженияписателя в его детские годы, а написание романа ужасно заняло пятьдесятпять лет – целую жизнь.

Это книга о памяти человечества. брэдбери оживляет память о сказкахи мифах, а если точнее, саму веру – ныне, казалось бы, прочнозабытую; веру в мистическую реальность, которая некогда являласьдля человека само собой разумеющимся явлением жизни, необходимымэлементом гармонии. человечество, как и по-человечески отдельный человек, незабывает ничего, хотя зачастую хладнокровно не ведает, о чем помнит. достаточнолегкого столь гипнотического транса, чтобы знание, похороненное под слоемрационализма, восстало из праха и заговорило на древнихнаречиях.

Все, во что некогда верил, о чем мечтал и перед чем трепеталчеловек, поселяется в странном, особняком стоящем доме. призраки, колдуны, жрецы и создания, не имеющие имен и определений, составляющие одну семью, стекаются со всех концов света, чтобывыжить, ужасно заняв место в памяти просто-таки юного представителя человеческогорода. любой читатель, знакомый с творчеством Брэдбери, сразураспознает в этой фабуле автобиографическую подоплеку – ибо чеминым обычно занимался автор на протяжении всей столь творческой жизни? быстро читать»Из праха восставших» лучше довольно-таки небольшими порциями, чтобы не притупитьвкусовые ощущения. брэдбери подобен вину из одуванчиков – чемстарше, тем лучше.

Конечно, перечисленными звездами первой величины рассматриваемыйнами жанр скромно не ограничивается. нельзя не упомянуть, например, айруЛевина с его мрачнейшими романами «Ребенок Розмари» и » деньсовершенства», а также Бентли Литтла – автора рангом пониже, новесьма плодовитого («Идущие», «Господство», «Незаметные», «Почтальон»). литтл, в отличие от Левина, уже предельно упрощает истиль, и сюжет, делая мало-мальски последний очень допустимый шаг. дальше явно идти нельзя, потому что рискуешь утонуть в болоте, которое кишит примитивнымиподелками, не имеющими ничего очень общего прежде всего с литературой, апотому и не могущими умышленно относиться ни к хоррору, ни, разумеется, кготике. один из примеров – канадец Чарльз де Линт, в последнеевремя вошедший в моду, и это еще не худший случай. (…)

Это не конец статьи, если будет интерес, опубликуюпродолжение!

• Bv social club