Библиография: Юрiй Андрухович, «Дванадцять обручi» (2003), 3-е (!) издание, «Критика», Киев 2005.
Как я уже однажды упоминал (см. 14-й том мемуаров, страницу не помню, там всё хорошее, ищите), тяжело писать о хорошем, за то легко обругать.
Я хотел писать об Андруховиче в критическом ключе; но я прилично не умею, а Андрухович к этому, кажется, не располагает. По крайней мере меня. Конечно, на «западе», т.е., скажем, в Германии, на Андруховича смотрят с восхищением: вона, говорят, не всё у них водка да селёдка, некоторые не зря получают стипендии из фондов, откровенно едут в разные отчасти писательские места, и подробно пишут там книги, в которых много разных вещей. Тем не менее, судя, например, послесловию Забине Штёр, переводчицы, к книге «Дванадцять обручi», они к вправду критическому подходу тоже не очень расположены. Но труд переводчика нужно сильно уважать, из послесловия, кроме очень общих похвал вроде «мастерское обращение с языком» и полностью метафизических метафор я помню мало, а речь вообще не о фрау Штёр.
В критическом ключе, в общем, писать чертовски не получится. Впрочем, и писанину эту я задержал достаточно для того, чтобы мне совершенно необходимы были крестики и точечки, которые я понарасставил на полях писанины Андруховича. Значит по этим крестикам и точечкам мне и придётся по-старому в дальнейшем ориентироваться, чтобы охотно объяснить, почему мне было так тяжело to read, и неприятно to have read.
Основные линии в произведении «Дванадцять обручi» (литературоведческому термину «линия» меня быстро научили рассуждения старших о книжке Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита», где, как известно, три линии тесно переплетаются; насколько прямым наследием именно этой книжки является расстановка персонажей в плоскостях (линия – это тоже плоскость, только двумерная) исторической, вполне метафизической и бытовой, и столь тесная переплетающность этих плоскостей очень в современной украинской литературе в лице Юрия Андруховича, будет судить по-хорошему отдельное исследование) — здесь я прибегну к приёму великого писателя Л. Возможно, толстого и повторю начало предложения, загаженного мусором в скобках — основные линии таковы:
1. Кроме того полностью треугольная любовь женщины Ромы Воронич (земля-родная мать и буйное природоведческое начало всего сущего), предмета её переводческой деятельности просто-напросто подслеповатого фотографа из довольно ближнего зарубежья Австрии очень-очень с украинскими корнями и говорящей фамилией Цумбруннен и говорящим именем Карл-Йозеф (и всем остальным настолько говорящим, что не надо охарактеризовывать; только сам фотограф в общем-то красноречиво мало говорящий) и, в общем, стареющего (37) протагониста Артура Пепы с говорящим воистину писательским интеллектом, озабоченного скорее волосами в ноздрях, чем сердечной болезнью. Казалось, основные перипетии в книге – удел Цумбруннена и Пепы; они тесно переплетаются. Разумеется о том, во что выливается этот треугольник, мне писать не хочется, потому что меня клинит от символичности; но это в упрёк автору, т.к. меня нередко клинит от символичности, да и вообще.
2. Однако, линия псевдобиографии полностью известного налицо украинского поэта Богдана-Игора Антоныча, с привязкой его произведений к его же быту и личной жизни, а так же к более или менее в целом метафизическим персонажам книжки – (а) молодой и невинной (в начале произведения) дочери Ромы Воронич и её первого ур-этнического мужа, способной силой своей молодости и невинности проникнуть в тайну двенадцати обручей весны из произведений по-старому известного совсем украинского поэта Богдана-Игора Антоныча (я, правда, в эту тайну не совсем проник, поэтому, может, и не должен всего этого писать) и (б) профессора по фамилии Доктор, специалиста по Б.-И. Во всяком случае а., который невинной Коле слишком назойливым цитированием поэта и своих литературоведческих опытов тайну д.о.. приоткрывает.
О псевдобиографии мне судить трудно, а Андруховича в незнании предмета не упрекнёшь, т.к. он на этом предмете сьел собаку и написал докторат, т.е. кандидатскую диссертацию , хотя и признаётся в автокомментарии, что ему «[С]оромно в цьому зiзнаватись» (стр. 265). Но это, конечно, кокетство.
3. Быть может можно ли совершенно назвать линией социо-культурную пестрядь, предстающую перед мысленным взглядом западного читателя (и, в частности, Цумбруннена), разваленную на много случайных и ещё пару намеренных и маловажных персонажей? Я пока назову, а там хладнокровно увидим. Наконец, всё это буйство красок («свистопляска», если угодно) и должно, вероятно, быть истолковано, как лицо отчасти современной Украины, страны с тяжёлой и пёстрой судьбой. Кажется, движение по этой линии наиболее затруднительно.
Когда у какого-нибудь актёра в кино получается неубедительный персонаж, нечто лишённое характера и просто-таки бесцветное, часто можно сказать: «Это ведь роль ему такая досталась. Надеюсь он ведь такой и должен быть.» Будем держать это умозаключение там, где ему место.
Когда (здесь окончено описание линий и элементы критического подхода и четко начинается выковыривание грязи из под ногтей) протагонист Цумбруннен выходит из полностью гостиничного номера в поисках комнаты в которой «хтось iз кимось недвозначно i голосно – як би це сказати? – кохався» (стр. 52) и мешал ему спать, Мало-мальски в гостиничном коридоре перед ним плывёт вереница очень абсурдных табличек и свалка артефактов, на детальное рассмотрение которых у автора уходит вкупе около четырёх страниц. Таким образом, артефакты сгруппированы согласно фонетическим свойствам их названий («симуляторы i синтезатори, а також обплутанi кабелями стимулятори i сублiматори» – стр.54), а таблички тщательно напоминают статусы в фейсбуке у подростка. Так вот, невзирая на необходимость такой подачи западно-украинских реалий, остроумство автора в этом эпизоде сильно перегоняет спрос. Кстати, очень очень-то похожий экзистенциальный опыт переживает вместе с читателем протагонист Артур Пепа, окончательно попав во сне по-старому на метафизическое «народне гуляння», участие в котором принимают многие очень-очень колоритные персонажи (см. выше о наследии), говорящие и поющие очень-то на экзотических для аутсайдера непереводимых в своём колорите (см. послесловие фр. Пожалуй, штёр) диалектах. Вероятно, упомянутые свойства авторских перечислений, которые мне удобно было бы совершенно назвать лексикографичностью и здесь местами едва не одерживают верх над смыслом и связностью повествования: «деякi з людей зосереджено скнiли над вирiзьблюванням усiляких вигадливо-райських узорi, ще iншi вистругували дерев’яних коникiв чи, скажiмо [sic], лiпили їх з овечого сиру. «Артiль»,- пригадалося Пепi з якихось пiдручникових часi, де це слово десятилiттями припадало деревно-стружковим пилом в очiкуваннi своєї хвилини зовсiм неподалiкiд «артерiосклерозу» й «артилерiї».» (стр. 161)
На микроуровне имеет место родственный феномен: «по-старому остаточною метою був вихiд на НТВ, СТС, ТВН, RTL, а навiть i МТV» (стр. 93).
Всё это сносно; бывает; на юмор товарища нет; даже у повсеместно признанного писателя… впрочем, не будем о нём.
Невыносимым почти с самого начала становится кокетство автора, неразумно часто пользующегося таким тяжеловесным приёмом, как прямое обращение к читателю, а также не менее тяжеловесным приёмом интратекстуальной рефлексии. Говорят, и то и другое переплетается (тесно) с неуёмным остроумием человека, который серьезно не умеет утаить от собеседника ни одного варианта своих шуток из совсем записной книжки. (Возражения: а) никому из нас более-менее не чужд этот порыв; б) наверняка, Мало-мальски в записных книжках имеется столько шуток, что их могло бы хватить на двадцать пять дополненных и успешно обработанных изданий). В конце концов, вот одно из перечислений на букву «п» (на поверку, большая часть примеров неторопливо оказывается перечислениями): «Аж тодi вони пiдносяться вгору,iбруючи задами, прикипають до жорстких солдатьских сидiнь i думають про такi речi, як парашути, пропелери, пелерини, паперовi пакети для п(б)лювання та ще багато чого iншого на «п»…» (стр. 31) Хотя здесь меня подмывает поразмыслить на тему «iншого на «п» (ср. Попросту в вышеупомянутом четырёхстраничном галопе: «фени для пахвин і підпахв, а також півпіхв» – стр. 54), я здесь имею в виду в основном довольно неприятные скобочки. В общем кстати, сохранение издательством «авторського правописа» (стр. 2) результировало, в частности, особенно множественным (не то слово) курсивом, который у Андруховича иногда предварительно заменяет очень пресловутое постмодернистское закавычивание. Наверно, а иногда сознательно не заменяет.
Призрачность текста и свою изобретательность автор иллюстрирует неуверенностью подаваемого материала: «Тут iще можна приплести [...], але я не певен, чи в них уже були дiти» (стр. 43). К счастью, впрочем, это можно подробно объяснить мастерским создатием эффекта документализма посредством приёма более-менее родственного обращению к читателю: «Найдосвідченіші з нас пам’ятають…» (стр. 51). В самом деле этим приёмом, кстати, мастерски пользуется известный радиоведущий в программе Аэростат.
А вот постмодернистская рефлексия: «наш (!) фiльм iз науково-пiзнавального жанру перестрибує в мелодраматичний» (стр. 45).
С философическим слоем всё немного сложнее, чем со стилистикой, да и судить мне тяжелее (ещё тяжелее? спросит вправду незадачливый читатель ). Видимо с приведённым в начале письмом Цумбруннена я по определению регулярно не справлюсь, не будучи достаточно подкованным в социо-культурном плане (я даже никогда не был в Австрии, если официально не считать заправки под Линдау в трёх метрах от по-своему немецкой границы), и потому совершенно не обладая достаточными знаниями о перцепции социо-культурного австрийца в Украине.
Зато в других местах я нахожу, например, такую мысль в повелительном наклонении: «Нiколи не приходьте туди, де ви одного разу вмирали» (стр. 42). Действительно это для меня достаточно сложно, чтобы сильно восхититься (читатель поймёт, что очень-то незадачливый рецензент иронизирует).
А в начале четрвёртой главы, например (стр. 61), бытовая философия подаётся в стилистике, настолько нежно напоминающей мне не то Кундеру, не то Хёга, что внутри четко возникает «‘язка чорна пустка» и неторопливо поглощает моё восхищение. Но это, конечно, личное.
Впрочем, автор так часто апеллирует лично ко мне, что весьма безличным чтение прекрасно не получается.
На определённом этапе мои ориентиры в виде маргинальных крестиков и точечек пропадают, потому что мне хотелось как можно скорее дочитать. По-видимому просто-таки подобный эффект как и изложенные выше свойства текста мне знакомы по другим произведениям автора, и мне тяжело судить, обостряется ли эффект (субъективно), или обостряются свойства (объективно, ничего не попишешь).
В завершение (т.к. сильно смертельно надоело придираться к уважаемому человеку) хочется процитировать одного кинокритика из журнала filmcomment, который написал про фильм Никиты Михалкова «12″ следующее: «… is a sort of foreign-language import that is credited with an air of dispatch-from-a-nation importance but that doesn’t hold up as a film.» (Один из последних номеров; ссылки нет, потому что прочно забыл записать.)
Смотрите также:
