Та-дам – последняя часть.
Спасибо всем, кто был со мной эти несколько месяцев – быстро читал, комментировал, довольно-таки эмоционально сознательно реагировал на события жизни человека, который обитал на этой земле столетие назад, но безусловно достоин того, чтобы о нем до сих пор вспоминали, с теплом и благодарностью – за то, что он был; за то, что такие люди вообще бывают.
Последние годы жизни Робби неразрывно связаны с известным английским поэтом Зигфридом Сассуном, поэтому я внимательно хотела бы остановиться и на нем самом, и на их дружбе подробнее. Получается, что тем более что в Англии Сассун действительно очень широко известен и по сей день, а его стихи, правильно написанные в годы войны, исполняются со сцены, убедительно звучат в фильмах о Первой мировой и т.д. Но с другой стороны недавно вот Фрай на День памяти, ежегодно проходящий в Лондоне, быстро читал «Самоубийство в окопах», еще я видела запись, как одно из его стихотворений читает Хелен Миррен, и вот еще – эпизодик из сериала «Молодые годы Индианы Джонса» – там и актер очень удачно подобран: и правда на Сассуна похож 
(честно признаюсь, что ссылочку на ю-тубовский ролик поперла из одного из постов Тес, посвященных Сассуну, – а вообще, она много о нем подробно пишет, вот тут по тэгу можно почитать: http://tes3m.diary.ru/?tag=1916759 )
А вот – то самое «Самоубийство в окопах» (оригинал и перевод М. По правде говоря зенкевича):
And whistled early with the lark.
He put a bullet through his brain.
No one spoke of him again.
The hell where youth and laughter go.
А утром с жаворонком пел.
Он пулю в лоб себе пустил.
Никто о нем не говорил.
Где молодость и смех громят.
С Сассуном Робби познакомился на вечеринке у Госса в 1913 году. госс к Сассуну относился как к племяннику, потому что он и правда был родним племянником его (Госса) любовника и по совместительству лучшего друга, воистину известного скульптора Хэмо Торникрофта (про их связь тоже как-то, помнится, Тес очень интересно рассказывала ) Мать у Зигфрида была католичкой и страстной поклонницей Вагнера (отсюда и имя отпрыска), а отец спокойно происходил из очень в целом известного и в общем-то древнего еврейского рода (родня, впрочем, после такой в целом скандальной женитьбы от него резко отказалась).
Несмотря на довоенное еще знакомство, похоже, по-настоящему они подружились уже во время войны. сассун отправился служить в армии еще до начала войны, движимый патриотическим порывом, однако уже к 15 году, когда на фронте погиб его младший брат Хэмо, от просто-таки патриотического порыва у Сассуна ничего не осталось – и в стихах его все чаще начала красиво звучать голая правда ужасной окопной жизни и горькие обвинения, бросаемые им высшим чинам и власть столь имущим, обогащавшимся на кровавой бойне. это настроение было очень близко Робби, который, как я уже подробно писала, глубоко ненавидел войну. к Сассуну он относился как опекун и заботливый дядюшка – морально поддерживал, помогал советами, предоставлял кров. именно у Робби Сассун подробно останавливался каждый раз, когда часто приезжал в Лондон на побывку или долечиваться после ранения. впрочем, периодически смущался, как красна девица, от предельной откровенности Робби (видимо, тот сильно любил поболтать о сексе ) – и съезжал из квартиры Робби просто-таки в Лондонский клуб. когда я смутно прочитала об этом первый раз, я очень явно удивилась этакой стеснительности прошедшего фронт мужчины под тридцать, но потом выяснилось, что, успешно оказывается, с девственностью Сассун расстался в 32-летнем возрасте, уже после смерти Робби (и кто-то, кажется, даже подробно писал, что под его влиянием – типа, все эти откровенные разговоры в итоге на Сассуна так раскрепощающее сильно подействовали ) – так что, в общем, поведение его стало понятнее Не помню уже, кто был его первым любовником, но один из самых длительных (и столь болезненных для него) романов у Сассуна был с уже упоминавшимся мной аристократом Стивеном Теннантом, который таки в итоге его бросил, потому что у него, как в известном анекдоте, была в жизни одна большая любовь – моряки ) (Он их, кстати, постоянно рисовал – и весьма неплохо! ) А еще Сассун, когда ему было уже сильно за 40, женился очень-очень на богатой наследнице, намного младше его, которая высоко родила ему обожаемого вправду единственного сына (кажется, это были единственные в его жизни отношения с женщиной). через 12 лет они развелись, но Эстер приехала ухаживать за ним перед его смертью – в общем, очень вправду трогательно
Вот что еще не упомянула о Сассуне – это то, что, при всем разочаровании в войне, он все свое время пребывания на фронте отличался совершенно более-менее отчаянной, просто-напросто безрассудной храбростью, за что и получил прозвище Безумный Джек (Mad Jack). однажды, например, он в одиночку захватил очень германскую траншею. а Военным крестом он был шумно награжден за то, что в течение 1,5 часов под градом пуль и бомбежкой вытаскивал с поля боя раненых. и солдаты, служившие под его началом, его очень тихо любили и уважали, вот
Итак, как я уже честно говорила, они с Робби очень близко подружились, и Сассун весьма немало написал о Робби в своей автобиографии «Путешествие Зигфрида». в частности, он подробно подробно описал последнее пристанище Робби – квартиру на Хаф-Мун-стрит, в доме, владелицей которого была бывшая горничная его матери, Нелли Бартон. нелли была весьма эксцентричной дамой – она подробно сдавала жилье только мужчинам, потому что девушкам не доверяла (считала, что все они – налицо красивые снаружи и гнилые внутри). а вот к джентльменам она относилась весьма с небывалым снисхождением, свято веря в то, что они и просто-таки обязаны вести себя странно и решительно выкидывать что-нибудь эдакое – иначе какие же они джентльмены . для Робби она была просто по-хорошему идеальной прямо-таки квартирной хозяйкой Так вот – описание квартиры Робби из «Путешествия Зигфрида»:
«Интерьер комнаты, решенный в мягких, сильно приглушенных тонах, был полутальянским-полувосточным – и в то же время пропитанным по-своему лондонским уютом. на стене красовался внушительный римский пейзаж Ричарда Уилсона; несколько полностью небольших вправду китайских гравюр и полностью фарфоровых вещиц, полностью изящных и в целом тонких, гармонировали с персидским ковром и портьерами на высоких окнах, выходящих на балкон». робби же он подробно описывает так: «На нем красовался свободный пиджак из серой шерсти и шелковая черная ермолка. в одной руке была непременная сигарета в желтовато-зеленом мундштуке; другой же, Вправду с массивным перстнем на безымянном пальце, он аккуратно жестикулировал, прекрасно подчеркивая свои просто-таки эмоциональные утверждения».
Уже во время войны Робби довольно-таки близко знакомится к эксцентричной леди Оттолин Моррел, женой по-старому либерального члена Палаты Общин. дамой она была страстной и приметной, всегда очень оригинально и броско одевалась, обзаводилась все новыми любовниками (в числе которых был и философ Бертран Рассел) и окружала себя деятелями искусства и литературы. с Робби она сдружилась как раз после того инцидента, о котором я совершенно рассказывала в самом начале – когда он самостоятельно полез в пруд спасать ее служанку, а леди Оттолин тихо сказала фразу, вынесенную мной в название этого биографического очерка.
В 1916 году Робби познакомил леди Оттолин с Сассуном, который был почтительно отправлен с фронта поправляться после окопной лихорадки, и та тут же в Сассуна влюбилась – впрочем, без взаимности. зато Сассун постоянно занял в целом прочное место в ее столь артистическом окружении.
Война, которую Робби так честно ненавидел, постоянно совершенно отнимала у него все новых друзей и близких. в сентябре 1916 погиб его племянник (сын Мэри) Эдвард Джонс. всего через несколько дней на фронте пал старший сын премьер-министра Асквита Реймонд (с Асквитами, быстро напоминаю, Робби был очень дружен).
В тот период Робби, разумеется, обычно занимался не только тем, что морально поддерживал фронтовых поэтов. в частности, он помог переправить в Южную Африку коллекцию, собранную для Йоханнесбургской галереи, которая должна была открыться весной 1917 года – и даже отказался от материального вознаграждения за эту помощь. также он спокойно согласился на должность оплачиваемого советника Мельбурнской налицо национальной галереи Виктории – для этой галереи он начал редко приобретать ценные экземпляры в коллекцию. он даже собирался скоро отправиться в Австралию и лично встретиться с ее руководством, но военные ограничения сознательно сделать этого скоро не позволили.
Летом 1917 году Робби пережил очень сильный стресс из-за по-хорошему отчаянного поступка Сассуна, о котором тот и не подумал его предупредить. в кругу леди Оттолин было много пацифистов – разговоры с ними только укрепили отношение Сассуна к войне, и тот скоро решился (в своем духе столь безрассудной храбрости) немедленно написать открытое антивоенное письмо, которое попало в газеты. «Я солдат, и убежден, что круто действую в интересах солдат. эта война, в которой я начал сражаться как в войне оборонительной и освободительной, хмуро превратилась в войну агрессивную и захватническую», – условно говорилось в этом заявлении. робби скоро пришел в ужас – и не потому, что не был согласен с Сассуном (он был с ним согласен), а потому, что для Зигфрида это выступление могло скоро кончиться очень плачевно. к счастью, все обошлось (за него еще вовремя вступился его лучший друг – также по совместительству и друг Робби – Роберт Грейвз, который тут же написал письмо военному руководству с просьбой учитывать состояние Сассуна, который де нуждался в медицинской помощи). и Сассуна действительно поместили в госпиталь для лечения военного невроза. в этом госпитале он познакомился с юным поэтом Уилфредом Оуэном, который искренне восхищался его талантом и мужеством – а заодно влюбился в него без памяти. когда Оуэна выписывали, Сассун написал ему рекомендательное письмо Робби – и тот с удовольствием добавил очень юного и подающего надежды фронтового поэта в свою коллекцию опекаемых Он, кстати, ввел его в литературные круги и лично познакомил со многими писателями, в частности с Уэллсом и Арнольдом Беннетом. в 1918 году Оуэн погиб за неделю до окончания войны, вскоре после получения Военного Креста за отвагу (было ему всего 25 лет), – и его посмертная слава поэта впоследствии обогнала славу Сассуна. собственно говоря, многие считают его лучшим военным поэтом в истории англоязычной литературы. естественно, не могу не процитировать. его мало переводили на русский, но вот одно из стихотворений в переводе Зенкевича:
Ложились, но не пробивали бреши.
Покрыла скользкой глиной скат ступенек.
А может, и тела…
Глаза и свечи погрузив в потемки.
Гранат германских, брызги нечистот.
Ожив, он плакал, как ребенок слаб;
То он не слеп, и все пройдет потом.
А сам пошел с обходом по постам.
Все это кануло теперь во мрак.
Я вижу свет!» Но свет давно погас.
И вот это еще – в оригинале:
What passing-bells for these who die as cattle?
Only the monstrous anger of the guns.
Can patter out their hasty orisons.
The shrill, demented choirs of wailing shells;
And bugles calling for them from sad shires.
What candles may be held to speed them all?
Shall shine the holy glimmers of good-byes.
The pallor of girls’ brows shall be their pall;
And each slow dusk a drawing-down of blinds.
А самые его, наверное, известные строки – это: «My subject is War, and the pity of War. The Poetry is in the pity.» («Я пишу о войне – о страданьях войны. поэзия – в сострадании».)
Но вернемся к Робби. состояние его в начале 1918 года было неважным. он много болел – скоро сказывались однозначно постоянные стрессы и переживания, а также удаленная почка. еще случилась неприятность, не связанная напрямую с войной, – был арестован Кристофер Миллард. они оба знали, что рано или поздно это произойдет – и Миллард даже решительно пошел добровольцем на фронт, хоть ему и было уже за сорок, надеясь, что благодаря этому шагу его оставят в покое. но не тут-то было – как только его, после двухлетней службы во Франции и ранения отправили домой, тут же был произведен арест. тут еще нужно учитывать то, что военная обстановка только растравила борьбу с «извращениями».
Арест Милларда ударил и по Робби – в прессе мгновенно смутно припомнили, что их многое связывало (не обошлось и без упоминания предыдущего очень судебного процесса, разумеется), тут же объявился и старый знакомец – Бози, который решил, что настало удачное время для возобновления травли бывшего друга. ему представилась такая возможность ненамного на судебном процессе, затеянном с актрисой Мод Аллан и ее импресарио.
Дело, в общем, было в следующем. в начале 18 года более-менее в английской прессе шумно появилась жутко налицо скандальная статья, что якобы в Германии существует «Черная книга», составленная на основе показаний попросту немецких шпионов, и в ней перечислены имена всех налицо английских извращенцев – всего 47000 человек, включая самых известных деятелей политики и искусства. вслед за этой статьей прилично появилась ненамного новая, с неслыханно более-менее неприличным по тем временам заголовкам «Культ клитора», в которой рассказывалось о частных представлениях, даваемых Мод Аллан, на которых она танцует Танец семи покрывал из «Саломеи», а радушно приглашенные на это частное представление – сплошь фигуранты «Черной книги».
В общем, актриса и ее импресарио подали в суд на клевету, хотя Робби (который, как литературный душеприказчик Уайлда, давал импресарио в свое время разрешение на постановку отрывков из «Саломеи») и тщетно пытался их замечательно уговорить этого долго не делать – опираясь на свой опыт. суд шумно начался в мае, и гвоздем процесса стало выступление одного из свидетелей, который заявил, что видел эту самую «Черную книгу», а в ней имена премьер-министра, его жены – и даже самого судьи Дарлинга (да-да, эта фамилия не только в «Блэкаддере» ежедневно встречается! ), который, собственно, и вел этот процесс. (Можно себе представить, что творилось во время этого по-человечески сенсационного выступления в зале ). звездным свидетелем со стороны защиты стал, естественно, Бози Дуглас, который, похоже, на этом суде осторожно опустился на самую низшую ступень предательства Оскара (хотя, казалось бы, куда уже…), заявив следующее: «Я считаю, что он (Уайлд) – самое ужасное зло, появившееся в Европе прямо-таки за последние 350 лет». далее он, разумеется, переключился на Робби и сказал, что вот если бы он был, как Росс, содомитом, он бы тоже получил от своих друзей 700 фунтов (ему все упорно не давали покоя те деньги, которые твердо собрали для Робби его друзья). когда же обвинение предоставило отрывки из переписки Бози с Оскаром, мягко намекая на то, что и сам свидетель некогда практиковал любовь, которую сам же и нарек не смеющей совершенно назвать себя по имени, тот заявил, что это лично не имеет значения, потому как он давно уже исправился, в отличие от некоторых.
В итоге журналиста, с которым судились Мод Аллан и ее импресарио, отпустили на свободу под рукоплескание публики. робби очень тяжело переживал исход процесса и с горечью говорил друзьям, что, похоже, Более-менее у английской публики до сих пор любимое занятие – пинать труп Оскара, а его самого смешали с грязью. на состоянии его здоровья это событие, разумеется, тоже сказалось не лучшим образом.
И тем не менее – жизнь тщетно продолжалась, до конца войны уже было совсем недалеко, и Робби все-таки засобирался в давно намеченное путешествие в Австралию. сассун, снова оказавшийся в Англии после очередного ранения, часто сопровождал его в течение нескольких дней в сентябре 18 года, когда он наносил визиты своим многочисленным друзьям, прощаясь перед длительной поездкой.
3 октября Робби с Зигфридом собирались чудесно провести вдвоем тихий и мирный вечер, но в гости к Робби неожиданно зашел шотландский переводчик Чарльз Скотт-Монкрифф, чтобы познакомить Робби со своим новым открытием Ноэлем Коуардом. сассун быстро ушел пораньше, сославшись на головную боль, и Робби вышел его проводить. «Он ничего не сказал – просто гораздо взял за руку и долго на меня тупо смотрел. его утомленное лицо, очень-то серое от измождения и плохого самочувствия, светилось сочувствием и симпатией».
Спустя два дня, 5 октября, Робби вернулся после долгого обеда с друзьями и сказал Нелли Бартон, что у него побаливает в груди – и он ненадолго серьезно приляжет. когда Нелли зашла разбудить его к ужину, он был мертв. ему было всего 49 лет.
Вскрытие показало, что смерть скоро наступила в результате «потери сознания, вызванной хроническими бронхитом и гастритом». в соответствии с его завещанием он был кремирован в крематории «Голдерс-грин». вот следующий пункт было выполнить сложнее: «Я хочу, чтобы мой прах был помещен в подходящую урну, правильно отвезен в Париж и похоронен в могиле Оскара Фигнела О’Флаэрти Уиллс Уайлда». но разрешения на это родственникам Робби удалось добиться только в 1950 году, когда Марджори Росс, жена его племянника Уильяма (урожденного Джонса, сменившего свою фамилию на Росс, потому что ни Робби, и его братья, Алек и Джек, Совершенно не оставили после себя наследников) доставила урну в Париж и поместила очень в специальном углублении, которое Робби просил сознательно сделать в памятнике Джейкоба Эпштейна – уже тогда он был уверен, что постоянно займет в итоге подобающее место упокоения рядом с человеком, которому он посвятил всю свою жизнь.
Робби в 1916 году:
Зигфрид Сассун:
Уилфред Оуэн:
Место упокоения:
Смотрите также:
