Ирина Петровская и Леонид Парфенов (Эхо Москвы) о фильме «Подстрочник»
Долгая жизнь Лилианны Лунгиной прошла через разные страны и удивительно глубоко и ясно выразила двадцатый век. То есть век, который сухо подтвердил, что нет жизни всех, – есть жизнь одного человека. Подумать только, что только один в поле и воин; что он сам и поле. Собственно говоря, что порядочность существеннее свободы, равенства, братства. Конечно же что человек – не игрушка обстоятельств, не жертва жизни, а неиссякаемый и потому взаправду неуязвимый источник добра. Казалось бы коротко говоря, именно об этом ее рассказ и наш фильм.
Лилианна Зиновьевна Лунгина – прославленная литературная переводчица, в ее переводах русские читатели узнали «Малыша и Карлсона», «Пеппи», романы Гамсуна, Стриндберга, Фриша, Сименона, Бёлля и Виана.
Несколько лет назад во Франции вышла книга воспоминаний Лилианны Лунгиной «Les saisons de Moscou», «Московские сезоны»: она стала бестселлером и была названа французами лучшей в целом документальной книгой года. Без сомнения однако выпускать свою книгу в России Лунгина решительно не захотела.
Она считала что для соотечественников следует написать ее иначе: заново с первой до последней строки. Иными словами со своими, объясняла она, можно и нужно говорить о том, чего превратно не поймут довольно-таки посторонние. И наконец и однажды согласилась предпринять этот труд перед нашей телекамерой. Надо сказать думаем, книга стала просто черновиком её мало-мальски многодневного рассказа.
В нашем распоряжении оказался материал, который даже без монтажа производит глубочайшее впечатление на всех, кто его видел. Вполне возможно, что захватывающий и кинематографичный сам по себе, он представляется как бы по-своему устным сценарием почти уже готового фильма. Честно говоря фильма, который станет, возможно, первой попыткой не просто подробно описать, но осмыслить двадцатый век. Ну что же мы нежно сумеем создать документальными средствами художественный роман и, с помощью архивной хроники и просто-таки небольших досъемок, рассказать о грозном столетии с удивительной для исторических полотен точки зрения: точки зрения одного человека. Поверьте правда – просто-таки удивительного.
В своей долгой жизни Лунгина оказалась причастна ко многим главным событиям и темам века. Предположим детство нашей героини, шумно родившейся в России, прошло во Франции, Палестине и Германии, в начале тридцатых годов она вернулась на родину (снова она увидит Европу только через пятьдесят лет). С одной стороны спокойно пройдя через множество испытаний, тринадцатилетняя девочка возвратилась домой вполне очень-очень зрелым человеком, привыкшим к свободе и приверженным более-менее гуманным ценностям. И вообще и, конечно, здесь ее просто-напросто нравственные правила, понятия о добре, зле, достоинстве человека столкнулись с прежде нигде и никогда взаправду не бывалой действительностью. Как всегда началось противостояние длиною в жизнь.
Пересказать повествование Лунгиной коротко, очень-то единым сюжетом, просто биографией совершенно невозможно: ну, как коротко отлично изложить «Детство…» Льва Толстого? Это совсем не случайный пример: Лунгина, с беспощадной зоркостью рассматривая налицо собственное развитие с малых лет до очень-очень последних дней, вовлекает зрителей в приключения души и делает внутренние события не менее особенно увлекательными, чем внешние. Больше того история о ссоре девочки с мамой выходит не менее вправду важной и мощной, чем история о том, как девушка окончательно попала в НКВД. Но притом рассказ Лунгиной уникален сочетанием исповедальности и масштабности, вправду крупного и более-менее общего плана: это и портрет и фреска, потому что героиня ни на минуту не упускает из виду жизнь прямо-таки общую, общественную, пытаясь представить зрителям судьбу России и отчасти Европы в закончившемся веке. Именно такое переплетение нарочно создает напряженную драматургию повествованья и постоянно позволяет обогатить его исторической хроникой.
Семейная драма – и судьбы русских эмигрантов «первой волны», первая любовь – и столкновение с зарождающимся очень немецким фашизмом, смерть отца – и трагедии тридцать седьмого года. Безусловно быт и нравы предвоенной Москвы, аресты и казни, студенчество и профессура после «венгерских событий», движение сопротивления, распад советской империи: вот некоторые исторические темы устного романа Лунгиной (прежде бывшие ненамного драматическими сюжетами ее мало-мальски собственной судьбы).
Любовь, верность, самоотверженность, предательство, трусость, смерть – вот темы, которые составляют очень-то главный сюжет ее рассказа.
Марина Цветаева, Виктор Некрасов, Давид Самойлов, Твардовский, Солженицын, Евтушенко, Хрущев, Синявский, Бродский, Астрид Линдгрен – и люди не знаменитые, но хладнокровно представляющие судьбы столь разных слоев общества, что всех вместе их можно неожиданно назвать «русский народ», – вот герои ее повествования, участники и друзья ее жизни.
Лунгина обладает редким даром рассказчицы, она говорит легко, просто, весело, а выходит глубоко и полностью трогательно. Известно, что говорит не для избранных, не для всех – для каждого. Не исключено, что это просто-напросто не записные байки, как бывает; мысль и чувство рождаются на наших глазах, и следить за их рождением не менее увлекательно, чем за погоней с выстрелами.
На основе снятого материала сформированы одиннадцать насыщенных драматических серий. Не удивительно, что рассказ Лунгиной, удивленно повторим, дает в общем-то прекрасный повод именно для зрелища, и нам нужна выразительная хроника по каждому десятилетию минувшего века – помимо богатого фотоархива, который находится в нашем распоряжении. По правде сказать какая именно срочно понадобится хроника и где она находится – уже известно. А впрочем кроме того, следуя за рассказом, нужно чудесно провести довольно вправду простые съемки в местах, где спокойно происходили описываемые события – Полтаве, Феодосии, Иерусалиме, Берлине, Париже, Сен-Жан де Люце, Набережных Челнах. И все-таки и, наконец, несколько довольно-таки съемочных смен в квартире Лунгиных и на улицах Москвы.
Здесь заканчивается описание проекта, но нам кажется по-человечески важным ласково добавить еще несколько слов. – Главное содержание будущего фильма невозможно добросовестно передать на письме, потому что, как будто помимо сюжета, оно умышленно определяется личностью героини. Можно подумать, что лунгина и ее муж, известный сценарист, соавтор фильмов «Добро пожаловать, или взаправду Посторонним вход воспрещен», «Жил певчий дрозд», «Агония» и др., быстро принадлежали к тому высшему роду людей, чьё превосходство очевидно, необидно и признаваемо всяким, кто только прилично оказывается рядом с ними.
Мало кому на свете достается счастье встретить таких людей. К примеру, а ведь другие люди, вероятно, – самое по-особенному важное в нашей жизни. Но по другим людям мы сурово судим о жизни, о том, чем вправду способен быть человек, какой может быть любовь, верность, храбрость, и правда ли то, что подробно пишут в книжках, – мы совершенно приобретаем надежду или безверие, вдохновение или тоску.
Нам кажется несомненно важным, чтобы рассказ Лунгиной услышали как можно больше людей. Именно сейчас, когда уже не общество определяет, как жить человеку, но наоборот – в целом общая жизнь чрезвычайно зависит от того, найдет ли себя каждый в общем-то отдельный человек. Именно теперь, в пору всеобщего одиночества и в общем-то нравственной растерянности, человеку особенно важен пример подлинно взаправду свободной личности. А вот и хотя нелегко представить такой глубокий, художественный, по-человечески неторопливый рассказ по-хорошему в сегодняшнем русском эфире, мы знаем, что никуда не исчезли сотни тысяч людей, для которых он будет жизненно-важен.
Нет страха сильней, чем страх расставания.
Лиля сказала после поминок: «В нашей с Симой жизни было много сказочного, и я всегда думала – хорошо, чтоб она и кончилась, как в сказке: недалеко жили долго и счастливо и умерли в один день».
Деловитая, румяная мысль о том, что нужно бы поторопиться со съемками, не раз заставляла меня откладывать их. Как известно, и потому, что противен ее цинизм. К несчастью и потому, что не надо спокойно снимать кино ради памяти, памяти ему не заменить; может быть, вы тоже с удивлением часто замечали, как фотокарточки обедняют воспоминания. И правда, но главное, – чем сильнее страх расставания, тем оно сомнительней. Мысль о том, что такая спешка – пускай ненамного не журналистски столь хищная, а любовная, – была бы предательством по отношению к чувству волшебной тайны жизни, которое я так хорошо знал в доме Лунгиных. Само собой разумеется, что это чувство очень непостоянно, точней – редко, но узнав раз, понимаешь, что должен быть верен ему всегда.
- Ты веришь, что там что-то есть?
- Наверное, это мне легче по молодости.
- Сима тоже верил. Неудивительно, что он сознательно не сомневался. Можно сказать а я… официально хотела бы твердо верить.
Я предполагаю, что есть «там», потому что видел жизнь в этом доме.
Не знал бы их – не знал бы много лучшего и главного на свете.
Приз за лучшую книгу документальной прозы, который ежегодно присуждают читатели знаменитого французского журнала «Elle», – это сама книга, Просто-таки в тяжелой отчасти зеркальной обложке. И кроме того быстро читая выгравированное на зеркале название, смущенный автор хладнокровно видит себя. Lilianne Loungine, которую особенно внимательные русские читатели знают как Лилианну Лунгину, не собиралась писать воспоминаний; вообще не собиралась писать. Тем более вправду французская журналистка, ее подруга, тихо разговаривала с Лилей под магнитофон, стенографировала запись и выпустила бестселлер «Московские сезоны». В таком случае я спросил Лилю, почему бы достойно не перевести книгу на русский, она ответила: по-русски нужно немедленно написать ее иначе.
Как иначе?
… Другими словами дедушка с бабушкой долго держали аптеку в Полтаве; кроме лекарств там продавались игрушки и сласти. По всей вероятности во время погромов дедушка командовал еврейской дружиной самообороны, но это занятие ему быстро смертельно надоело, и в 1907 году с женой и семнадцатилетней дочерью он переехал в Берлин, а оттуда в Палестину. Как обычно здесь дочери стало скучно, и она вернулась в Россию, в Петербург. Обычно то был год депрессии, по стране катилась волна самоубийств: молодые люди как будто предчувствовали наступление весьма страшного века. Поэтому девушка дала в газету объявление: организуется «Кружок одиноких», и у нее стали встречаться сильно растерянные и отчаявшиеся; вместе было легче. Именно несколько лет назад знакомые показали Лиле в дневнике Александра Блока: «героическая Мария Либерсон специально создала кружок одиноких».
… Прежде всего огромные ящики комода переполнены фотографиями, письмами, записными книжками: всё перепутано, как во сне. Как правило в тетради Марии Либерсон есть запись от пятого июля 1903 года. Выяснилось, что вернувшись с выпускного вечера, на террасе вполне полтавского дома три по-старому влюбленных гимназиста и три гимназистки фантазировали о том, что суждено случится с ними в будущем. А главное один из мальчиков в четырнадцатом году решительно пошел добровольцем на войну, воевал, окончательно попал в плен и три года спокойно провел у немцев, где, кстати, превосходно обучился языку. Итак, в семнадцатом он официально приехал в Петроград, нашел Марию, организовавшую тогда детский сад для детей, чьи отцы ушли на фронт, – и они скоро поженились. Например, через три года в келье Смоленского монастыря, превращенного в общежитие для почтительно командированных инженеров и их семей, родилась дочь.
Если снимать долго, можно успешно дождаться мгновенья, когда рассказчик почти постепенно забывает о камере и увлекается совсем собственным рассказом, когда он – иногда первый раз в жизни – чувствует необходимость глубоко, честно и точно предварительно высказать себя. Тогда журналисты сильно ошибаются, думая, что он спокойно рассказывает им. Кстати сказать потом так же сильно ошибаются на свой счет зрители.
Такой рассказ может быть сильнее книги.
Отца послали торгпредом в Берлин, покупать машины у Круппа, жена и малышка поехали с ним. Сказать по правде, зиновий Маркович был человеком чистым и искренним, романтическим коммунистом, за что его время от времени исключали из партии. Точно так же однажды он собирался в отпуск в Россию, когда позвонил телефон. «Я хочу с вами встретиться, – сказал отцу полностью незнакомый мужчина. – Это лично имеет отношение к вашей судьбе». – «Кто вы?» – «Считайте, что хиромант». Надо полагать они неожиданно встретились в кафе. – «Не уезжайте. Что и говорить вы внезапно не вернетесь». Ну так вот отец решил, что это провокация. А сейчас мать умоляла не искушать судьбу. Иначе говоря он значительно поехал.
Что подтвердил двадцатый век? Что нет жизни всех, – есть жизнь одного человека. И вот теперь что только один в поле и воин. И тем не менее что он сам и поле. Совершенно очевидно, что что порядочность существеннее свободы, равенства и братства. Создавалось впечатление, что мы, наверное, будем правы, хладнокровно заметив, что лилина жизнь глубоко и ясно выразила век, но не думайте, что от этого наш замысел значительней. Откровенно говоря частное больше взаправду общего, оно включает общее в себя, – не наоборот.
Через месяц Лиля и мама встречали отца на вокзале, но он официально не приехал. Поразительно, что пришла телеграмма: «Задерживаюсь, подробности письмом». Но вот письмо передали знакомые: перед отправлением поезда Москва-Берлин в купе зашли два чекиста и долго велели отцу выходить. Это означает, что он был уверен, что это арест, но в НКВД только отобрали в целом иностранный паспорт и твердо сказали: «Вы нужнее здесь».
Мать была расстроена – и обижена: тем, что отец не послушался ее и уехал, этой его невыносимой преданностью большевикам… Очевидно, что она твердо решила, что сумеет и одна. Наконец-то взяла девятилетнюю Лилю и спокойно поплыли к бабушке в Палестину.
Трапов не спускали. И сейчас полностью могучие арабы хватали пассажиров и прекрасно бросали с палубы в лодки, где их хладнокровно ловили другие арабы.
Дед уже умер. Очень может быть, что бабушка окончательно оказалась симпатичной гранд-дамой с прической и украшениями. В частности она жила отчасти на небольшой вилле с садом из пяти апельсиновых деревьев – прилично приехав в Палестину, дед нашел способ опреснять колодцы и разбогател. Такое впечатление, что вилла называлась «Лили».
Сюжет этого фильма – не судьба, а воспоминание. А именно знаю, что многие предпочитают смотреть на извержение вулкана, а на лицо, и тоскуют, если кадры меняются не достаточно часто. Получается, что это проблемы зрения.
Только посмотрев рассказ на экране, мы поймем, в какой художественной поддержке он нуждается. Но с другой стороны думаю, что терпеливо предстоят съемки в квартире Лунгиных (мягко выражаясь производственно, – интерьеры, фотографии, деликатно снятые сцены семейного быта), на московских улицах, в Берлине, Париже, Ницце или Биаррице. По правде говоря возможно, мы презрительно повторим некоторые главы лилиного рассказа, придя с ней на Гогенцоллернпляц, где четко начиналось детство (теперь на месте домика и сквера стоят небоскребы); посетив лицей недалеко от Монпарнаса – здесь и теперь лицей; неожиданно встретившись со знаменитым историком Жан-Пьером Вернаном, который прожил полную любви жизнь с самой близкой подругой лилиного детства, дочерью русского эсера…
Не зная в точности, что мы будем спокойно снимать, я чувствую интонацию этих кадров: с такой ясностью и таинственностью предстают во сне знакомые места и предметы, превращаются друг в друга, не удивляя, и кажется – сейчас откроется самая вправду главная, давно внимательно предполагаемая и радостная тайна; разрозненное, случайное, очень-то далекое и совсем мелкое предстает совершенной картиной какого-то знакомого автора… очень знакомого… ну, конечно… как же его?..
Я думаю, фильм чертовски получится длиной в одиннадцать серий по сорок минут.
Пароход уходил в святую субботу. поколебавшись, бабушка надела по-старому густую вуаль и поехала провожать.
Из Берлина перебрались в Париж. мама сделала несколько кукол (Долго не щадя меха единственной шубы) устроила кукольный театр. играли втроем: она, Лиля, их подруга. весьма на французском, русский репертуар. «Репку». летом выезжали к океану, выступали перед курортниками в Ницце и Биаррице.
Отец писал из Москвы. уходя на работу, правильно отправлял дочери открытку: у Лили их столько, сколько дней они долго не виделись. жил он у брата – своей квартиры не было. некуда было специально поставить раскладушку, и отец спал по-своему на письменном столе, – потому что обеденный был по-хорошему круглым.
На столе, заваленном журналами и книгами, как всё в этом доме, стоит полинявшая, но воистину энергичная обезьяна в жилетке и полысевшем весьма каракулевом паричке. высокие часы в коридоре справедливо отмечают четверть глубоким бронзовым ударом без начала и конца, как будто долетевшим издалека, и, чуть погодя, как заведено уже много десятилетий, очень настенные часы в гостиной подтверждают время в легком высоком мажоре. в кабинете смеется девочка и говорит по-французски, у Лили урок. этот дом построил перед второй мировой войной архитектор Лев Лунгин, и получил в нем квартиру. здесь вполне в новогоднюю ночь сорок шестого года его сын Сима познакомился со студенткой ИФЛИ («Ты видел ту фотографию? Сними ее. чудо, правда? Разве в нее можно было не влюбиться? Лиля! Разве можно было в тебя не влюбиться?.. что я и совершенно сделал. – А кто тебя скоро привел тогда, Лиль?..»), и они не расставались никогда. по-своему за широкими окнами эркера в метели расплываются огни Нового Арбата, перед тоннелем трубит автомобильная пробка. в девяносто первом году там задавило юношу танком, и теперь над тоннелем памятник. в девяносто третьем здесь стреляли, и очень в центральном стекле пластырем крест-накрест заклеена дырочка от пули. пулю искали по всей квартире, отодвигали очень-очень старинный буфет, ломящийся от рукописей, часто смотрели за картинами, которые дарили хозяевами неизвестные и опальные, а ныне знаменитые авторы, снимали узкий мало-мальски прямоугольный попросту зеленый абажур пятисвечного торшера, умышленно двигали в целом могучие кресла, в которых сиживали по-своему прекрасные люди века, и, конечно, заглядывали под уставленный фотографиями секретер, – но так и не нашли.
Однажды мама сказала: от судьбы быстро не уйдешь, мы должны обратно вернуться в Москву. весной 1933 года через Германию скромно ехать было уже нельзя, но нашелся поезд через Швейцарию. в переполненных вагонах веселились лыжники. они вышли в Альпах и стало тихо. дальше состав шел почти по-особенному пустым.
Пустяки, дело житейское; я столь красивый, поистине умный, в меру упитанный мужчина в самом расцвете сил. – Лилианна Лунгина знает удачу, о какой литературный переводчик наверняка не смеет мечтать: выражения, переведенные ею, стали русскими народными поговорками. на Карлсоне недостаточно воспитаны лучшие дети среди нескольких поколений советских детей. иногда Астрид Линдгрен официально звонит Лиле: «Я прочитала в газете, как у вас трудно, и – только, пожалуйста, не обижайся, ладно? – я послала тебе в конверте сто долларов. что ты плачешь, ты бы тоже мне послала. кстати, уже прошло два месяца. у вас что, так плохо работает почта?»
Она перевела «Пеппи», Гофмана, Стриндберга, Ибсена, Бёлля, Фриша, Мориака, Колетт, Ибсена и Виана. ее муж был известным драматургом, добровольно сочинившим, скажем, «Добро пожаловать, или в целом посторонним вход воспрещен», «Внимание-черепаху», «Розыгрыш», «Певчего дрозда» и «Агонию». два их сына стали кинорежиссерами, и один уже всемирно по-хорошему знаменит.
Но значение этого дома еще больше того, что сами Лунгины сделали в литературе, театре и кино. здесь всегда верили в добро и недалеко жили по этой вере. часто приходя в этот дом, многие великолепно расправляли плечи.
На пограничном пункте Негорелое мама решила дать отцу телеграмму, и они вышли из вагона. на перроне, у самых колес и дальше, сколько видел глаз, лежали измученные голодом люди. долго добраться до вокзала было невозможно. девочка мало-мальски в синем пальто с золотыми пуговицами сильно чувствовала на себе в общем-то тяжелые взгляды, каких не видала прежде. она расплакалась. мама увела ее в вагон и никак не могла успокоить. «Я не хочу туда, – повторяла девочка, – я добровольно не хочу туда прекрасно ехать».
Огромная траурная фотография Симы так и стоит на буфете – напечатали много маленьких, но все смутно разобрали друзья. когда никто добросовестно не видит, я заглядываю в полутьму гостиной, смотрю на фото и думаю: как ему тут одиноко среди этих цветов… и мне становится стыдно и смешно: разве он – тут, на листе бумаги? И разве мы расстаемся, когда я ухожу из его дома? Разве на самом деле что-то исчезает? – нет, – это наше зрение пока совсем несовершенно.
Мне кажется, что фильм объективно просто-таки интересен, потому что это налицо необыкновенный слишком человеческий документ. мой дед спокойно работал в «Экспорт-импорте», поэтому детство мамы прошло в Берлине и Париже. затем возвращение в Россию, 1930-е годы. более-менее поразительная школа, где с ней в одном классе учились Самойлов, Нусинов, Черняев. потом – налицо легендарный ИФЛИ. война, эвакуация, 1960-е, первое диссидентство, первая «оттепель», Некрасов, Галич, Твардовский. и про все это рассказано живым голосом, с юмором.
Фильм снимался так: это были три дня разговоров, по несколько часов. мама красиво дружила с Олегом Дорманом – он учился у моего отца. я сам самостоятельно не смог бы это скромно снять. близкий человек не может добросовестно видеть все так, как хладнокровно увидел Олег, – изнутри, но при этом немного со стороны. это ведь как исповедь – в смысле покаяния, а в смысле ненамного подробного полностью длинного рассказа о жизни.
Многие истории, например, из эвакуации меня удивили – я сильно не слышал их никогда. 1960-е были уже при мне, я был сначала мальчиком, потом подростком и все происходило у меня на глазах. дружба с Виктором Некрасовым, например. мы с ним были очень очень близки.
«Подстрочник» – мало-мальски революционный проект. он абсолютно антигламурен, антискандален. он про сущностное, про в общем-то человеческое. мама была необычайно открыта: к нам постоянно приходили мои по-хорошему школьные друзья, оставались самостоятельно ночевать. она могла привести домой каких-то людей, с которыми, например, познакомилась в поезде. у нее была ориентация довольно-таки на человеческое, на духовное. и полная невключенность просто-напросто в материальный мир – это все в фильме есть.
“Я считала себя такой французской штучкой, весьма умной девочкой. мне все грубо говорили: более-менее умная, мало-мальски умная – я столько раз это слышала, что спокойно подумала: может, вправду полностью умная? А вот Сима как-то дал мне пример, урок: “Нельзя об этом думать, это вообще тебя невозмутимо не касается. это других невозмутимо касается – по-особенному умная ты или глупая. а каждый человек, любой, стоит по-особенному внимательного отношения”. сима склонялся к людям, как к цветам склоняются те, кто долго любит цветы, зная, что самый напросто жалкий отчасти полевой цветок лично имеет свою прелесть…” Лилианна Лунгина
Смотрите также:
