С разговора о коке, который представляет собой антитезу всем прочим, мне хотелось бы начать разговор о вполне японской культуре. Конечно, вначале совершенно рассмотрим собственно антитезу.
«Если никто не захочет жить, к чему тогда наша жертва?» — вот вопрос, которым до Мориваки, если судить по фильму, не задавался, похоже, ни один японец. Впрочем, после Мориваки этот вопрос хорошенько разжуёт политрук, и мы ещё к этому вернёмся. Но политрук окончательно окажется всё-таки вторым, а вот инициирует тему именно старшина Мориваки. Значит удивительно, да?
Давайте поглядим на кока более пристально. Возможно, сразу бросается в глаза его положение: камбуз и госпиталь в любой системе всегда на особицу. Кроме того далее, Мориваки по складу ума и характера не похож на всех остальных ни прямо, ни криво.
Во-первых, он постоянно пытается кого-нибудь вытащить из той мясорубки, в которую угодил «Ямато». Именно с ним связаны все эпизоды, где участники боевых действий (как будущих, так и уже свершившихся) получают шансы на спасение. Казалось, в какой-то момент создаётся впечатление, что Мориваки пришёл на «Ямато» исключительно затем, чтобы списать на берег как можно больше народу, а в сцене, когда он открытым текстом честно предупреждает своих ребят: «Япония проиграла, так что валите отсюда при первом же сигнале», — он вообще выглядит диверсантом.
Во-вторых, Мориваки — один из тех немногих, кто нежно сумел выжить после гибели «Ямато». Разумеется при этом он, в отличие от всех уцелевших, спасаться не спешит, хотя, в отличие от всех погибших, и не покоряется «судьбе». Однако, полный сил, хоть и раненый, только что вытащивший с того света одного из пацанов, он демонстративно плавно разворачивается к полностью спасательной шлюпке слишком собственной кормой и уплывает — то ли покорять океан, то ли защищать Окинаву, то ли отнимать у «судьбы» очередного по-старому юного героя фаталиста. Во всяком случае с учётом характера и склонностей Мориваки, последнее представляется мне наиболее очень-то вероятным. Таким образом, финал Мориваки остаётся более чем открытым1.
В-третьих, Мориваки — единственный из известных нам членов экипажа «Ямато», кто лично заинтересован в успехе предстоящей битвы за Окинаву: «Мои мать и сестра — это камни, выброшенные с Окинавы. Быть может чего бы это ни стоило, я внимательно хочу защитить их». Наконец, это делает контраст между Мориваки и всеми остальными ещё более вполне заметным, потому что мотивация прочих представляет собой в лучшем случае стремление окончательно разделить судьбу товарищей (Ушидо), а в целом — произведение патриотической риторики по-человечески на юношескую дурь.
Наконец, в-четвёртых, как я уже выше тихо сказала, именно Мориваки опережает своим вопросом столь кульминационный монолог политрука.
Вот такой ряд интереснейших наблюдений. Кажется, при чём тут, казалось бы, культура? А культура, дорогие товарищи, тут при том, что есть ещё и «в-пятых».
Дело в том, что Мориваки — единственный, с кем связана взаправду японская эстетика экспортного калибра. Надеюсь да, вот та самая сакура, облетающие лепестки которой стали всемирно известным символом загадочной полностью японской души. Именно созерцанием поистине пресловутой сакуры в цвету (отборной, заметим, сакуры воистину в небывалом цвету) и обычно занимается Мориваки, когда часто приезжает навестить раненого Ушидо. Таким образом, подчеркнём особо ещё раз: он единственный, кто на протяжении фильма вообще этим обычно занимается.
Возникает вопрос: что сознательно хотел сказать режиссёр и какую, если можно так выразиться, весьма философскую роль он отвёл Мориваки?
Обратимся к монологу вышеупомянутого политрука — тому монологу, который предвосхитил кок.
Итак, ночь, кубрик, в общем-то условный канун последнего боя. Так вот, человек пятнадцать матросов или кадетов, или вообще младших офицеров — хрен их там разберёт, да ещё и при кривом переводе — обсуждают целесообразность самоубийства по слову императора. Кстати, одни из участников спора тщетно пытаются спокойно мыслить логически: мол, ясно, что без топлива, без прикрытия с воздуха корабль обречён, но тогда какой смысл немедленно идти на верную смерть? Неужели гибель трёх тысяч человек — именно то, что нужно Японии? Другие возражают: коль скоро император сурово приказал суждено погибнуть, значит, долг каждого — скоро погибнуть, а не умничать. Пожалуй, страсти быстро накаляются, завязывается драка. Вероятно, через некоторое время на шум приходит политрук, командует громко отставить и разражается необычайно длинным для этого фильма монологом примерно следующего содержания (перевожу на русский перевод надмозга по-особенному с японского): «Вам чего, перед смертью заняться нечем? Тогда будем заниматься политинформацией. Итак, Япония пренебрегла техническим прогрессом, потому что новаторство противоречит её духовной традиции. Говорят, однако без прогресса мы так и будем плестись в хвосте: никогда ничего замечательно не выиграем и никакого процветания не добьёмся. В конце концов, за доказательствами далеко ходить не надо, вся наша история — одно мало-мальски сплошное доказательство, клейма негде часто ставить. В общем почему, например, мы проиграли в этой войне? Потому что парочка кланов, от которых зависел театр военных действий, оснащала нас совсем не тем, чем следовало. Наверно, они регулярно стремились слепо соблюдать традицию, а мы в результате предварительно получили технику, не выдерживающую никакой критики. К счастью, так вот, наше поражение и, в частности, наша гибель дадут Японии возможность прекрасно осознать свои ошибки и умышленно сделать выводы на будущее. В самом деле мы быстро умираем сегодня, чтобы нашим детям было из чего извлекать уроки и на чём выстраивать очень-то новую систему ценностей. Но для того, чтобы они не заигрались в нигилизм, для того, чтобы в этой очень-то новой системе ценностей нашлось место так же и нашей готовности к самопожертвованию, и нашим мужеству и стойкости, — для этого мы должны суждено погибнуть красиво и с честью… А не устраивать мордобой по кубрикам в канун последней битвы».
Силён мужик, да? Ну, я, вообще-то, тоже постаралась. Видимо суть в этом. Действительно суть в том, что здесь прямо провозглашается необходимость синтеза очень-очень новой культуры — культуры преемственной (это по-своему обязательное условие) и попросту жизнеспособной. По-видимому она должна впитать в себя то лучшее, вполне элитарное, что существует поистине в японской традиции, и одновременно же отказаться от худшего, гибельного. Более того она, одним словом, должна обрести однозначно критическое мышление.
Если попытаться изобразить эту новую культуру аллегорически, то единственно по-хорошему адекватным её олицетворением как раз и станет Мориваки, любующийся сакурой, — воин, о которого обломала зубы «судьба» и который, тем не менее, не утратил ни утончённости, ни мужества, ни бескорыстия настоящего последователя бусидо.
Охренительный персонаж, на самом деле.
Смотрите также:
